) БОРМС ЭНЯЖЕНБАУМ_ че А: = == МОЛОДОЙ ТОАСТОЙ | же ЗАЗ ЮОЖЕБАНА ПЕТЕРБУРГ - РЕБРА -—>- 920 Р. В. Ц. Тираж 2100. Воен. Тип. ШТ. р.К К. А. (пл. Урипкого, 10}. /55®0 БОРИС ЭЙХЕНБ АУМ. МОЛОДОЙ | ТОЛСТОЙ й соо 7 со | о | ИЗЛААТЕЛЬСТВО 3. И. ГРЖЕБИНА ПЕТЕРБУРГ-—БЕРЛИН 1922 я =— ЖЕНЕ МОЕЙ ЭТУ КНИГУ ПОСВЯЩАЮ Е: Е ОИ ПРЕДИСЛОВИЕ. Эта книга—первая часть задуманной боль- шой работы о. Толстом. Она обнимает первые голы творчества Толстого (1847—55} от ранних. лневников до переезла из Севастополя в Пе- -тербург—и представляет собой замкнутое целое. К сожалению, мне не улалось пока, несмотря на хлопоты, воспользоваться рукописями Толя стовского архива, который прололжает быть ‚ недоступным для «посторонних», хотя бы и интересующихся не семейными, а чисто-литера- турными материалами. Дальнейшая работа в том же масштабе невозможна без знакомства с лневниками и с неизланными произведениями (особенно—роман пятидесятых голов «От’езжее поле»). Рпрочем, хронологическое построение работы такого типа о Толстом еще прежле- временно, ла и не обязательно. «Молодой Тол- стой>—естественный цикл не только в хроно- .‚ логическом, но и В систематическом смысле. Злесь выясняются основные. литературные тра- лиции Толстого—то, от чего Толстой отступал, как от шаблона, и к чему стремился, как к образцу. Дальше я намерен идти путем развития ряла систематических тем, исхоля как из осо- бенностей творчества Толстого, так и из общих теоретических проблем. Конкретная историческая работа может иметь научное значение лишь тогла, когла она соприкасается с вопросами общей теории и строится на основе определен- 7 ных теоретических предпосылок. Аля того, чтобы иметь в руках «факты», нало уметь их полу- чить —фактов самих по себе нет. Основная тема как этой первой ‚части, так и всех послелующих—поэтика Голстого. В центре— вопросы о хуложественных традициях Толстого и о системе его стилистических и композицион- ных приемов. Такой метол у нас принято назы- вать «формальным» —я бы охотнее назвал его морфологическим, в отличие от других (психоло- гического, социологического и т. д.), при которых прелметом исслелования служит не само хуло- жественное произвеление, а то, «отражением» чего является оно по мнению исслелователя. Считалось, что изучать самое произведение значит анатомировать его, а ‘лля этого нало, как известно, сначала убить живое существо. Нас постоянно упрекали.в этом преступлении. Но, как тоже известно, сравнение не есть локазательство. И наконец—лело илет нео критике, которая интересна остротой своего восприятия по отношению к живым явлениям современности, а о науке, которая. строится на изучении прошлого. Прошлое, как. бы оно ни возрожлалось, есть уже мертвое, убитое самим временем. | В области. изучения фольклора и общей сю- жетологии морфологический метол уже лоста- точно‘ укреплен. На очерели ‘стоит вопрос ‘об изучении таким методом конкретных историко- литературных явлений—инливидуального твор- чества или творчества определенной литера- турной эпохи. Такими монографиями наша на- учная литература изумительно белна. Особенно заманчивым кажется мне сейчас—полвергнуть такому анализу творчество Толстого, в сознании которого, вопреки общепринятому‘ мнению, так обострены были проблемы хуложественной фор- 8 мы. Литература о Толстом застыла на иконо- писной точке зрения. Между тем многими ощу- щается необходимость «преололения» Толстого. Мы вступаем, повилимому, в новую нолосу рус- ской прозы, которая ищет новых 'путеи—вне связи ‘с психологическим романом Толстого или Достоевского. Предстоит развитие сложных сю- жетных форм-—быть может возрождение аван- тюрного романа, которого Россия еще не имела. На этом фоне изучение Толстого представляется мне одной из очередных залач. «Преодолеть» какой-нибуль художественный стиль значит по- нять его. Художественное явление живо ло тех пор, пока оно непонятно, пока оно удивляет. Критика удивляется, наука понимает. Б. Эйхенбаум. Июнь 1921 г. Павловск. уе) (. Аневники. (1847—1852). 1. Художественное творчество, по самому суще- ству своему, сверх-психологично-—оно выходит из ряда обыкновенных лушевных явлений и ха- рактеризуется преодолением душевной эмпирики. В этом смысле душевное, как нечто пассивное, ланное, необходимо нало отличать от духовного, личное-—от индивидуального. И это касается не’ только хуложественного творчества ‚в его чистом виде. Всякое оформление своей лушевной жизни, выражающееся в слове, есть уже акт луховный, содержание которого сильно отличается от непо- средственно-пережитого. Душевная жизнь под- водится злесь уже под некоторые общие предл- ставления о формах ее проявления, подчиняется некоторому замыслу, часто связанному с трали- ционными формами, и тем самым неизбежно принимает вил условный, не совпадлающий с ее лействительным, вне-словесным, непосредствен- ным содержанием. Фиксируются только некото- рые ее стороны, вылеленные и осознанные в процессе самонаблюления, в результате чего лушевная жизнь неизбежно подвергается неко- торому искажению или стилизации. Вот почему лля чисто-психологического анализа таких лдоку- ментов, как письма и дневники, требуются особые 11 методы, лающие возможность пробиться сквозь самонаблюление, чтобы самостоятельно на- блюлать лушевные явления как таковые — вне словесной формы, вне всегла условной, стилисти- ческой оболочки. Совсем иные метолы должны употребляться при анализе литературном. В этом случае форма и приемы самонаблюдения и оформления душев- ной жизни есть непосрелственно-важный мате- риал, от которого не слелует ухолить в сторону. Здесь, именно в этой стилистической оболочке, в этих условных формах, можно усмотреть за- ролыши художественных приемов, заметить слелы определенной литературной традиции. Исходя из убеждения в том, что словесное выражение не лает действительной картины душевной жизни, мы лолжны как бы не верить ни олному слову дневника и не поллаваться соблазнам психоло- тического толкования, на которое не имеем права. Мы лолжны суметь воспользоваться именно этим «формальным», верхним слоем — `особенно если перед нами такие лневники или письма, в которых ‘можно заранее ожидать вме- шательства творческой и, тем самым, искажаю- щей непосредственную лушевную жизнь работы нал своим «я». К. таким документам надо отно- ситься с особенной осторожностью, ‘чтобы не впасть в простую психологическую интерпрета- цию того, что весьма‘ далеко от чистой психо= логии. Смешение этих лвух точек зрения ведет к серьезным ошибкам, упрощая явление и вместе ‚с тем не приводя ни к каким о обобщениям. Изучение творчества Льва Толстого должно начинаться с его. дневников ‘. Здесь эта метоло- логическая осторожность лолжна быть сугубой, потому что главное содержание _ его ранних лнев- ников состоит в разложении собственной душев- 12 ной жизни на определенные состояния, в напря- женном и непрерывном самонаблюдении и осо- знании. Легко поэтому впасть в психологическую интерпретацию и поллаться ‘обману. Речь здесь илет не о натуре Толстого, а об актах его твор- ческого сознания—не о том, что дано ему при- ролой и есть в этом смысле нечто вневременное, произвольное и елиничное, а о том, что им вы- работано в поисках нового творческого начала и чго тем самым закономерно. Это сознание по существу своему не только сверхпсихологично, но и сверх-лично, хотя от этого не менее, аеще более инливилуально. Творческое отношение к жизни, преодолевающее лушевную эмпирику и возносящееся нал простой ланностью натуры, сливает в себе личное и общее и делает человека индивидуальностью. Закономерность или законо- соответствие его актов не унижает, а возвышает, как всякое своболное, т. е. никем извне на на- вязанное, приобщение к тому сверхличному на- чалу человеческой жизни, которому другие слу- жат по необходимости, бессознательно и потому несвоболно. Толстой начинает вести лневник в 1846—47 голу, во время пребывания в Казанском универ- ситете. Ему 18 лет—он нелавно оторвался от семьи, вперели еще полная неизвестность. Он погружен в размышление и в самосозерцание: Внешние впечатления в дневнике отсутствуют: Всё внимание обращено на формулирование мыслей и на установление правил. для жизни и работы. Его тон с самого начала—пелагогиче> СКИЙ: «Я стал на ту ступень, на которую я уже `’лавно поставил ногу, но никак не мог перева- лить туловище (от того, должно быть, что не облумавши подставил левую ногу вместо правой). Злесь я совершенно олин, мне никто не мешает, здесь у меня нет услуги, мне никто не помо- 15 п гаст: следовательно, на рассулок и память ничто постороннее не имеет влияния, и деятельность моя необходимо должна развиваться» °. Его инте= ресует не отвлеченная философия, а практиче- ские результаты: «Легче написать 10 томов фи- лософии, чем приложить какое-нибуль одно на- чало к практике» 3. В связи с этим. самое его философствование основано не на стремлении к выработке той или иной научной теории, а на ‘интересе к самому процессу мысли, к самым лвижениям рассулка, илущего по логическим схемам, к самому теоретизированию, как метолу воспитания рассудка. Неслучайно, что первые же опыты его философских размышлений произво- лят впечатление какой-то нарочитой логичности, которой он как бы любуется со стороны. Не- случайно и то, что стиль и самые темы этих опытов кажутся почерпнутыми из каких-то ста- ринных учебников или рассуждений: «Уелинение лля человека, живущего в обществе, равно по- лезно, как общественность лля человека, не живущего в оном. Отделись человек от общества, взойли он сам в себя, —и как скоро скинет с него рассулок очки, которые показывали ему в пре- вратном виде, и как уяснится взглял его на вещи, так, что лаже непонятно булет ему, как не видал он того прежде. Оставь действовать разум: он укажет тебе на твое назначение, он ласт тебе _ правила, с которыми смело иди в общество. Бсе, что сообразно с первенствующею способностью человека—разумом, булет равно сообразно во всем, что существует; разум отдельного чело- века есть часть всего существующего, а часть не может/расстроить порядок: целого» *. Вопрос о пользе уелинения, самый характер афоризмов и поучений—все вызывает в памяти образцы рассуждений ХУШ века, эпохи доверия к разуму и потому эпохи педагогической больше всего. 14 Вспоминается сочинение Гарве «ЦеБег Оезе|зснай ила ЕшзаткеЦ», и кажется, что приведенная ци- тата взята не из лневника Толстого, а из дневника юного Жуковского, когла он в 1805 г. переводил Гарве 5. Как мы убедимся лальше, это напрашивающееся здесь сопоставление с философией ХУШ века не случайно—творчество Толстого имеет глубокое и чрезвычайно характерное для него родство именно с ХУ! веком. Злесь—традлиции многих его приемов и форм. В этом смысле показате- лен самый выбор «Наказа»- Екатерины для уни- верситетских занятий. Правда, работа нал «Нака- зом» скоро начинает интересовать его больше как выполнение правила («Я читал Наказ Екате- рины и так как я дал себе, вообще, правило, читая всякое серьезное сочинение, обдумывать его и выпи- сывать из него замечательные мысли, я пишу злесь мое мнение о первых шести главах этого заме- ‚чательного произвеления»}, 6 но все-же выбор этот не случаен. Философия, опирающаяся на мета- физические предпосылки и на интуицию,’ явно чужла ему—он предпочитает стройное течение . силлогизмов, потому что внимание его напра- влено не на самую философию, а на метол ло- гизирования. Очень характерно еще одно место этого ран- него дневника. Толстой задается вопросом—ка- кая цель жизни человека? Типичен самый вопрос, но еще более типично построение ответа: «Начну ли я рассужлать гляля на природу, я вижу, что все в ней постоянно развивается, и что кажлая составная часть ее способствует бессознательно развитию лругих частей. Человек же, как он есть, такая же часть природы, но одаренная сознанием, лолжен так же, как и лругие части, сознательно употребляя свои лушевные способ- ности, стремиться к развитию всего существую- 15 дд щего. Стану ли я рассужлать гляля на историю, | я вижу, что весь рол человеческий постоянно ПИ стремится к достижению этой цели. Стану ли рассуждать рационально, т ©. рассматривая одни лушевные способности человека, то в луше каж- лого человека нахожу это бессознательное стре- мление,. которое составляет необходимую по- требность его луши. Стану ли рассуждать глядя | на историю философии, наиду, что везде и всегла люли приходили к тому заключению, что цель жизни человека есть всестороннее развитие че- ловечества. Стану ли рассуждать глядя на Бого- ь словие, найду, что у всех почти народов при? {м ‘знается ‘существо совершенное, стремиться к < о лостижению которого признается целью всех | людей. Итак, я, кажется, без ошибки за цель \‘ моей жизни могу принять сознательное стремле- ние к всестороннему развитию всего существую- щего» 7. Самый синтаксис этого рассуждения, эти повторения «начну ли» и «стану ли», самые обороты речи и общий стиль—всё типично д^я философских построений ХУШ века и может быть приписано скорее Карамзину, чем Тол- || стому, человеку второй половины ХХ века, за спиной которого стоят и Шеллинг, и Гегель, и |Поленгауер, и наши романтики со Станкевичем во главе. Точно никакой связи У Толстого с преды- лущим поколением нет—точно он решительно отворачивается от отцов и возвращается к делам. || Конечно, можно сомневаться, чтобы эти наброски восемналцатилетнего юноши, нелавно ) попавшего. из деревни в провинцию, ‘имели’ | серьезное симптоматическое значение для булу- щего Толстого, но из лальнейшего будет видно, что это влечение его к ХУШ веку —явление орга- ническое и закономерное, что английская и французская литература этой эпохи составляет его главное и излюбленное чтение, тогла как 16 ее немецкая романтическая литература, столь по- пулярная в России 20-х—40-х голов, не инте- ресует Толстого; Руссо и Стерн, духовные вожди эпохи Карамзина и Жуковского, оказываются его любимыми писателями. Он лаже не чужл сентиментальной тралиции — таков стиль его писем к Т. А. Ергольской, которой он сам пишет в 1852 г.: «вы знаете, что, быть может, един- ственное мое лоброе качество — это чувстви- тельность». Слелы этой традиции можно наблю- лать и в «Детстве»; в обращении к читателям Толстой пишет: «Чтобы быть приняту в число моих о. читателей, я требую очень не- многого: чтобы вы были чувствительны, т. е. могли бы иногда пожалеть от луши и лаже про- лить. несколько слез об воспоминаемом лице; которое вы полюбили от серлца, порадоваться на него и не стылились бы этого». Таков же стиль восклицательных отступлений: «Гле те горячие молитвы? гле лучший дар — те чистые слезы умиления? Прилетал ангел’- утешитель, с улыбкой утирал слезы эти и навевал сладкие грезы неиспорченному летскому воображению. Неужели жизнь оставила такие тяжелые слелы в моем серлце, что навеки‘отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели остались одни воспо-“` минания?» Свою лушевную жизнь Толстой старается заковать в правила— он, как пелагог—эксперимен- тирует сам нал Собой. Нравственная регламен- `тация, стремление точно определить план леи- ствий и занятии, составить расписание —главное содержание этих дневников. И опять видно, что руковолит им в этом не пелантизм как таковои, а скорее самая выработка этих правил и распи- сании, самый акт распределения и регламен- тирования, как в философских набросках заметно было любование самым...актом расчленения ОТЕНА А 17 сложных проблем на логически ясные, простые схемы. Регламентация эта начинается уже в раннем дневнике, по особенной силы АОСТИ-. гает она в дневниках 1850 —51 гола. Конспект «Наказа» Екатерины перебивается слелующей записью: «Я не исполняю того, что себе прелпи- сываю; что исполняю, то исполняю нехорошо, не изощряю памяти. Для этого пишу здесь неко- торые-правила, которые, как мне кажется, много мне помогут, ежели я булу им следовать: 1) Что. назначено непременно исполнить, — то исполняй несмотря ни на что. 2) Что исполняешь, исполняй хорошо. 3) Никогда не справляйся в книге, что забыл, а старайся сам припомнить. 4) Заставляй постоянно ум твой действовать .со’ всею ему возможною силою. 5} Читай и лумай всегла громко. 6) Не стылись говорить люлям, которые „тебе мешают, что они мешают; сначала лай по- чувствовать, а ежели они не понимают (что они мешают}, то извинись и скажи им это. Сооб- разно со вторым правилом я хочу непременно кончить комментировать весь наказ Екатерины.» 3} Весной 1847г, решив бросить университет, Толстой записывает: «Какая булет цель моей жизни в дерёвне в продолжение лвух лет? 1) Изу- чить весь курс юрилических наук, нужных лля окончательного экзамена в университете. 2) Изу- чить практическую медицину и часть теоретиче- ской. 5) Изучить языки: французский, русский, немецкий, английский, итальянский и латинский. 4) Изучить сельское хозяйство, как теоретиче- ское; так и практическое. 5} Изучить историю, географию и статистику. 6) Изучить математику, гимназический курс’ 7) Написать ‘лиссертацию. 3} Лостигнуть высшей степени совершенства в музыке и живописи. 9) Написать’ правила. 10) Получить некоторые познания в естественных науках. 11} Составить сочинение из всех прел- 18 метов, которые булу изучать». 10 Ясно, что это— не действительная, серъезная программа реаль- ных занятии, а скорее —программа как прием, как самоцель. Она входит в общую линию теорети- зирования и схематизации, которая проходит через весь лневник юноши Толстого. Аневник прерывается на три гола. Если злесь Толстой прелстает нам в облике сурового пела- гога и мыслителя, то письма его к брату Сергею 1848 г. из Петербурга лают совсем иной образ. Все они — покаянные, взволнованные; Толстой рисует себя смущенным, беспутным и обещает исправиться. Ясно, что дневник сам по себе ие обнимает натуры Толстого. Но нам важно, что и в письмах этих он старается всегла точно определить свое душевное состояние, назвать цель и смысл своих поступков: «петербургская жизнь на меня имеет большое и доброе влияние: она меня приучает к деятельности и заменяет для меня невольное расписание; как-то нельзя ничего не делать, все заняты, все хлопочут, ла и не наилешь человека, с которым бы можно было вести беспутную жизнь —олдному ж нельзя. Я знаю, что. ты никак не поверишь, чтобы я переменился, скажешь: ‹это уж в двадцатый раз, и все из тебя пути нет», «самый пусташный малый», — нет, я ‚теперь совсем иначе переме- нился, чем прежде менялся; прежде я скажу себе: «дай-ка`я переменюсь», а теперь я вижу, что я переменился, и говорю: «я переменился». Главное то, что я вполне убежден теперь, что умозрением и философией жить нельзя, а нало— жить поло- жительно, т. е. быть практическим человеком. Это большой шаг и большая перемена, еще этого со мной ни разу не было.» В другом письме: «Бог даст, я) исправлюсь и слелаюсь когла-нибуль порялочным человеком больше всего я надеюсь на юнкерскую службу: она меня приучит к прак- 19 ее тической жизни и уо]еп$ по|епз мне нало будет служить ло офицерского чина». ! Смутного, слитного неразложимого, потока чувств Толстой не признает и, зная мнение о себе брата, тем более старается изобразить свое душевное со- стояние определенными, точными словами, вся- чески пытаясь привести в порялок хаос чувств и мыслей. Аневник 1850 18510. гола поражает своей суровостью и пелантизмом: он весь заполнен правилами, расписаниями, определениями сла- бостей, регламентацией и пр. «Хотелось бы привыкнуть опрелелять свой образ жизни впе- рел, не на олин лень, а на гол, на несколько ‚лет, на всю жизнь лаже; слишком трудно, почти невозможно. Олнако попробую, сначала. на лень, потом на лва дня: сколько дней я булу верен определениям, столько дней буду залавать себе вперел. Пол опрелелениями этими я разумею не моральные правила, независящие ни от времени, ни от места, правила, которые никогда не переменяются и которые я соста- вляю особенно, а именно определения времен- ные и местные: гле и сколько пробыть, когда и чем заниматься. Прелставляются случаи, в ко- торых эти определения могут быть изменяемы: но в том`только случае я лопускаю такого рола отступления, когла они определены правилами; поэтому-то в случае отступлений `я в дневнике булу об‘яснять причины оных». 1? Самое ведение лневника оправдано тремя целями; «по дневнику весьма улобно сулить о самом себе», необходимо «определять все занятия вперед», и желательно «пооткровеннее и поподробнее вспомнить’ и написать» о послелних трех годах. Характерно, что общие моральные правила интересуют Тол- стого в этот момент меньше-ему нужна не этика сама по себе, а именно правило, программа, 20. расписание. И вот—начинается: «На 15. июня. От 9 ло 10 купаться и гулять, 10 ло 12 музыка, 6 ло 8 письма, 8—10 хозяйство и контора... 19 июня. 5—8 хозяйство. и мысли о музыке (!, 8—10 чтение, 10—12 писать мысли о музыке, 12—6 отлых, 6—8 музыка, 38—10 хозяйство». Самое писание правил приурочено к числу обязанностей и полвелено пол общее правило: «то, чтб пред- положил себе слелать, не откладывай пол пред- логом рассеянности или развлечения; но тотчас, хотя наружно, принимайся за лело. Мысли при- дут. Например, ежели прелположил писать пра- вила, то вынь тетраль, сяль за стол, и ло тех пор не вставай, пока не начнешь и некончищь». 13 И сейчас же илут эти правила. По части му- зыки: «Ежедневно играть: 1) все 24 гаммы, 2) все аккорлы, арпелжио на две октавы, 35) все обра- щения, 4) хроматическую гамму. Учить олну пьесу и ло тех пор не илти лалее, пока не булет места, гле булешь останавливаться. Все встречающиеся саепха переклалывать во все тоны и учить. Ежедневно, по крайней мере, 4 страницы музыки разыгрывать, и; не идти, пока не найлешь настоящий 9401916». По части хозяйства: «Всякое приказание облумать со сто- роны его пользы и вреда. Ежелневно лично осмотреть всякую часть хозяйства. Приказы- вать, бранить и наказывать не торопиться... Всякое ланное приказание, хотя бы оно оказа- лось и вредным, отменять только по своему усмотрению и в крайней необходимости». Полуголовой перерыв в дневнике лает Тол- стому повод для полвеления итогов. Как ив письме к брату, он лает точное изображение своего нового «переворота». Душевная жизнь слагается в его. прелставлении из таких пе- риолических смен, характер которых каждый раз ясно определяется. Нечто полобное видим 21 мы потом и в хуложественных произведениях: его герои (Шье> Вронский, Левин) периодически переживают -акого рола «остановки», во время которых, вс-> прошлое подвергается критике, и вырабатывается новый план лействий. 8-го лде- кабря 1850 г. (Москва) Толстой пишет: . «Боль- шой переворот сделала во мне в это время спокойная жизнь в деревне; прежняя глупость и необхолимость заниматься своими делами при- несли свои плолы. Перестал я делать испанские замки и планы, для исполнения которых не ло- станет никаких сил человеческих. Главное же и самое благоприятное для меня убеждение —то, что я не надеюсь больше олним своим. рассул- ком дойти ло чего-либо и не презираю болыше ферм, принятых всеми люльми. Прежде все, чтб обыкновенно, мне казалось нелостойным меня, теперь же, напротив, я почти никакого убежде- ния не признаю хорошим и’ справедливым ло. тех пор, пока не вижу приложения и исполнения на деле оного, и приложения многими. Странно— как мог я пренебрегать тем, что составляет главное. преимущество человека—способностью понимать убеждения лругих и вилеть на других исполнение на деле; как мог я дать холу своему рассулку без всякой поверки, без всякого при- ложения? — Одним словом, и самым простым — я перебесился и постарел... Олно мне кажется, что я стал уже слишком холоден; только изредка, в особенности когла я ложусь спать, находят на меня минуты, гле чувство просится наружу: тоже в минуту пьянства, но я дал себе слово не напиваться». Нечего говорить, что весь этот новый облик, весь этот «переворот» сочинен Толстым —важно то, что темная область лушевной жизни разлагается им на определенные моменты: лаются не промежуточные смутные состояния, а результаты. 22 СХ Доказательством того, что Толстого интере- сует не этическое солержание ‘всех этих правил и определений, а самая Форма, самый метод, могут служить слелующие за ‘приведенным отрывком записи, где такая же регламентация применяется уже не к занятиям музыкой и хо- зяиством, а к игре в карты ик поведению в обществе. Правила эти настолько курьезны, что имеют вил паролии, но в своем увлечении схе- матизациеи и формулированием Толстои этого не замечает: «//равила для игры в Москве, до 1 Января. 1) Деньги свои, которые я булу иметь в кармане, я могу рисковать на олин или на несколько вечеров. 2) Играть только с люльми состоятель- ными, у которых больше, моего. 3) Играть ‚олному, но не придерживать. 4) Сумму, которую положу себе проиграть, считать выигрышем, когда булет сверх оной в 2 раза, т.е. ежели по- ложил себе проиграть 100.р., ежели выиграешь 500, то 100 считать выигрышем и не лавать отыгрывать; ежели же повезет лальше выигры- вать, то выигрышем считать также такую же сумму, которую намерен был проиграть, только тогла, когда выиграешь втрое больше; и так ло бесконечности. В отношении сеансов игры вести слелующий рассчет: ежели выиграл один Вы- игрыш, определять оный на проигрыш, ежели выигрыш улвоенный, то употреблять два раза эту суммуи т. л. Ежели же после выигрыша булет проигрыш, то вычесть проигранную сумму и послелнего выигрыша остаток делить на два раза, слелующий выигрыш лелить на три. Начи- нать игру, разделив сумму, которую отложил, на какие-либо равные части. Я теперь разделил 5300 р. на три. //римечания. Сеансом считать, ко- нечно, когла сам кончишь и проиграешь или вы- играешь положенное. Перел всяким сеансом вспоминать все писанное и не упускать из виду. 25 Поэтому не салиться от одного сеанса за лругои,. не разочтя на досуге. Правила эти я могу мзме- ‘нить, приобретши больше опытности: но ло тех пор, пока не напишу новых, должен следовать ‚этим. Могу, облумавши, слелать исключения из этих правил, когла булу в выигрыше 9 тыс. сёр. и 29 (тысяч) сер... Правила для общества. Изби- рать положения трудные, стараться влалеть всегла разговором, говорить громко, тихо и от= четливо, стараться самому начать и самому кон- чать разговор. Искать общества с АЮдЬМИ, СТОЯ- щими в свете выше, чем сам,—с такого рола люльми, прежле, чем вилишь их, приготовь себя, в каких с ними быть отношениях. Не затрулняться говорить при посторонних. Не менять беспре- станно разговора с французского на русский и с русского на французский. Помнить, что нужно принудить, главное, сначала, когла нахолишься в обществе, в котором затрудняещься. На бале приглашать танцовать лам самых важных. —Ежели сконфузился, то не теряться, а продолжать. Быть, сколько можно холоднее и никакого впечатления. не высказывать». 15 Сюла же относится лальше: «Чтобы поправить свои дела, из трех представи-. вшихся мне средств я почти все упустил, именно: 1) Попасть в круг игроков и при леньгах— играть. 2): Попасть в высокий свети при известных усло-- виях жениться. 5) Найти место выголное лля службы. Теперь представляется еще 4-ое сред- ство, именно: занять денег у Киреевского. Ни одно из всех 4-х вещей не противоречит одно другому, и нужно действовать». 1в Явно безраз-` личие Голстого к материалу ‘этих расчленений,. схем и рубрик—он увлечен самым процессом упорялочения. р Такова первоначальная форма дневника. Гол- стой скоро сам заметил, что он занимался исклю- чительно «напряжением воли, не заботясь © 24 форме, в которой она проявлялась». 1" Т. А. Ерголь- ская называет его человеком «испытывающим. себя». Теперь это самоиспытывание обращается в сторону исключительно-моральную—лневник на время становится журналом поведения, кон- дуитом. Является новая цель для лневника— «отчет каждого дня с точки зрения тех слабостей, от которых хочешь исправиться.» 18 И сейчас же первый опыт такого отчета: «Утром лолго не вставал, ужимался как-то, себя обманывал. Читал романы, когла было лругое лело; говорил себе: нало же напиться кофею, как будто нельзя ничем заниматься, пока пьешь кофе... Пуаре принял слишком фамильярно и лал нал собой влияние: незнакомству, присутствию К. и оагап@ зеа- пеигству, неуместному. Гимнастику делал торо- пясь.—К Горчаковым не ‘лостучался от Ёа155е поШе. У Колошиных скверно вышел из гостиной, слишком торопился и хотел сказать что-нибуль очень любезное—не вымло... Дома бросался от рояля ‘к книге и от книге к трубке и еде. О мужиках не облумал. Не помню, лгал ли. Лолж- но быть.» Получается своеобразное впечат- ление—весь лень Толстого превращен в цепь слабостей и ошибок. Он непрерывно следит за собой и, конечно, сочиняет так же, как сочинял прежде. Появляется особая классификация — «все ошибки можно отнести к слелующим наклонностям: 1) Нерешительность, нелостаток энергии. 2) Обманывание самого себя, т. е., прел- чувствуя в вещах лурное, не облумываемь его. 5) Горопливость. 4) Раиззе Попе, т.е. боязнь слелать что-либо неприличное, происхолящая от одностороннего взгляда на вещи. 5) Дурное рас- положение духа, происхолящее большей частью: 1) От торопливости. 2) От поверхностности взгляда на вещи. 6) Сбивчивость, т. е. склонность забывать близкие и полезные цели лля` того, 25 чтобы казаться чем-либо. 7} /Годражание. 8} Нено- стоянство. 9) `Необдуманность.» 9 Установленная °здесь терминология прилагается ‘к отдельным ‚поступкам: «Николиньке паписал письмо (необду- манно ий торопливо). В‘'контору-—тою же мною принятою глупою формою (обман себя). Гим- настику лелал неосновательно, т.е. слишком мало соображаясь с своими силами, эту слабость вообще я назову заносчивостью, отступление от действительности. Смотрелся часто в зеркало, это глупо: физическое себялюбие, из которого, кроме дурного и смешного, ничего выйти не может». ` Злесь Толстому помогает Франклин с его «журналом для слабостей» опять связь с ХУ веком. ЛАушевная жизнь явно искажается—не лается никаких оттенков, всё формулируется и. полволится. пол ту или другую. слабость. Метол проводится с такой строгостью, что в иных. записях ничего кроме перечисления слабостей нет: «Приехал Пуаре, стали фехтовать, его не от- правил, лень и трусость. Пришел Иванов, с ним слишком долго разговаривал, трусость. Колошин (Сергей) пришел пить водку, его не спровадил, трусость. У Озерова спорил о глупости (при- вычка спорить) и не говорил о том, что нужно, трусость. У Беклемишева не был (слабоств энергии). На гимнастике не прошел по переплету, трусость, и: не слелал ни одной штуки оттого, что больно (нежничество). У Горчакова солгал, ложь. `В Новотроицком трактире. (мало Петю), лома не занимался английским языком (недо- статок твердости). У Волконск. был неестествен и рассеян, и засиделся ло часу (рассеянность, желание выказать и слабость характера)... Встал поздно от лени. Аневник писал и делал тимна- стику. Горопился. Английским языком ‘не зани- мался от лени. С Бегичевым и с Иславиным был 26 тщеславен.. У Беклемишева струсил и мало Ней. На Тверском бульваре хотел выказать. Ао Колы- мажного двора не лошел пешком, нежничество,\ ездил с желанием выказаться, для того же заезжал к Озерову. Не воротился на Колымаж- ный, необдуманность. У Горчак. не скрывался и не называл вещи по имени, обман себя. К Львову пошел от недостатка энергии и привычки ничего не делать. Аома засилелся от рассеянчости и без внимания читал Вертера, торопливость.» 20 В связи: с этим моральным уклоном является мысль: «Хочу писать проповеди», но следом за нею —«Написал проповедь лениво, слабо и трусливо». 21 Все это вместе лает совершенно опрелелен- ную и интересную картину луховной леятель- ности молодого Толстого в периол 1848—1851 гг. В. этих ` правилах, программах, расписаниях и журналах слабостей мы вилим нечто вроде си- стемы обучения—Толстой таким способом раз- вивает технику самонаблюления и анализа. Лей- ствительная его жизнь, как вилно из тех же дневников, идет своим путем, — совсем не в целях самовоспитания, не в целях практического при- хожения, прилумываются эти правила. Искажение своей лушевной жизни—постоянный его метод, и наивно было бы, как делают некоторые, верить ему в этих случаях. : С точки зрения психологической Толстой полон противоречий, в которых психологам и слелует разобраться. Олин пример. В ‘своих воспоми- наниях о стуленческойи жизни Толстого Загоскин говорит, что среда, в которой вращался Толстой в Казани, была срелой развращающейи, и что Толстой лолжен был инстиктивно чувствовать протест; в ответ на это сам Толстой замечает: «Никакого протеста я не чувствовал, а очень любил веселиться в Казанском, тогла очень хорошем, обществе». Загоскин удивляется нрав- 27 и 5 ева ее, ственной силе Голстого, с’умевшего устоять против всех соблазнов, — Голстой замечает: «На- против, очень благоларен сульбе за то, что пер- вую мололость провел в среде, гле можно было смололу быть мололым, не затрогивая непо- сильных вопросов и живя хоть и празлной, рос- кошной, но не злой жизныю». 22 С другой сто- роны в «Исповели» сам Толстой говорит об этих и слелующих годах так: «Без ужаса, омер- ‘зения и боли сердечной не могу вспомнить об этих голах. Я убивал людей на войне, вызывал на луэль, чтоб убить; проигрывал в карты, про- елал труды мужиков; казнил их, блулил, обма- нывал. Ложь, воровство, любодеяние всех родов, пьянство, насилие, _Убийство. . . Не было престу- пления, которого бы я не совершал». В. своих «Воспоминаниях детства» Толстой определяет второй периол своей жизни (после 14 лет) как «ужасные 20 лет или периол грубой распущен- ности, служение честолюбию, тщеславию и глав- ное—похоти». А в дневнике Толстой отзывается о голах 1848—50 так: «Послелние три гола, про- веленные мною так беспутно, иногла кажутся мне очень занимательными, поэтическими ‘и частью полезными». Этим. примером еще раз полтверждается, что в Толстом нало различать натуру, которая, несмотря на все внешние про- ‚тиворечия, производит впечатление колоссальной цельности, и творческое сознание, лействующее со строгой метоличностью и искажающее или стилизующее реальную душевную жизнь. 23 Оставляя в стороне чисто-психологическую сторону вопроса, формулируем еще раз. В нрав- ственно-философских размышлениях Толстого интересует не столько солержание, сколько сама по себе последовательная строгая Фформа—он как будто любуется законченностью, строй- ностью и внешней непререкаемостью; которую 28 8 иобретает мысль, пропущенная сквозь логи- ческий аппарат. Злесь уже вилны корни того метода, который проходит через все его твор- чество, об’елиняя хуложественную работу с нрав- ственно-философской. Пока он развивает этот метод на материале собственной лущевной жизни, подчиняя ее своим замыслам, —сложная, ‘богатая резкими противоречиями, страстная и трудно уловимая душевная жизнь замыкается им в пре- лелы правили программ, приобретает четкие очертания схемы. Этот процесс оформления, являющийся результатом 'разложения и, конечно, искажения или упрощения реального потока дум и чувств, развертывается постепенно на страни- цах лневника 1847—1851 гг. Можно сказать, что эти голы—не столько работа нал миросозерца- нием, сколько над методологией: самонаблюдения, как подготовительной ступени к хуложествен- ному творчеству. Всюлу чувствуется эта особен- ность—взглял со стороны на самого себя; не столько выработка реальных, предназначенных к действительному исполнению, правили про- грамм, сколько самая их установка и потом наблюдение за тем, как вступает с ними в борьбу ‘луша. Это—периол эксперементирования, само- испытывания, периол методологический по пре- имуществу. р 72% Характер дневника меняется после переезда Толстого на Кавказ. Франклинов. журнал сла- бостей отходит на второй план, а вместе © ним— и правила и расписания. Вместо них появляются НОЖИ описаний, литературные размышления т. л. Начинаются настоящие [ейграйге ТГолстого— а. усиленно читает, наблюлает и пишет. Он вышел из своей скорлупы, и среди неопреле- _ 29 ленной и беспутной военной жизни постепенно зреет настоящая художественная работа. Весной 1851 гола он выехал из Ясной Поляны на Кавказ, а уже в ноябре того же гола пишет Т. А. Ерголь- ской: «Помните, лобрая тетенька, совет, который вы раз мне лали — писать романы?.Так вот, я следую вашему совету, и занятия, о которых я вам писал, состоят в литературе. Я еще не знаю, появится ли когла-нибуль в свет то, что я пишу; но это работа, которая меня занимает, и в ко- торой я уже слишком лалеко зашел, чтобы ее оставить».25 Первый литературный замысел упо-. минается в лневнике 1850 г.: «Записки свои про- лолжать не булу, потому что занят делами в Москве, ежели же булет своболное время, напишу повесть из цыганского быта». 6 К тому же времени, по словам П. Бирюкова, относится $ замысел повести «из окна», вызванный полра- жанием Стерну («ЗепнНтепа! }оигпеу»): «Силел он раз у окна залумавшись (сообщает в своих за- й писках С. А. Толстая) и смотрел на все происхо-` лившее на улице: вот холит булочник, кто он такой, какая его жизнь? А вот карета проехала, ий кто там и кула елет, и о чем думает, и кто | живет в этом ломе, какая внутренняя жизнь | их?.. Как интересно бы было все это описать, какую можно ‘бы было из этого составить инте- ресную книгу} 2" Слелы этого замысла или, может быть, вернее, метода можно найти в первой главе «Отрочества» («Поездка на долгих»): «Вот на пенехолной тропинке, выощейся около дороги, вилнеются какие-то медленно лвижущиеся фи- гуры: это богомолки. Головы их закутаны гряз- ными платками, за спинами берестовые котомки, ноги обмотаны грязными оборванными онучами | и обуты в тяжелые лапти. Равномерно размахивая палками и елва оглядываясь на нас, они меллен- ным, тяжелым шагом полвигаются. вперел олна 50 | У СЕР ЕЕ тоннель = Е ЕЕ ивяжажиты за другой, и меня занимают вопросы: кула, зачем они идут? долго ли продолжится их путешествие, и скоро ли длинные тени, которые они бросают на дорогу, соединятся с тенью ракиты, мимо которой они должны пройти?... Вон, далеко за оврагом, вилнеется на светло-голубом небе дере- венская церковь с зеленою крышей; вон село, ‘красная крыша барского ‘лома и зеленый сал. Кто живет в этом доме? есть ли в нем лети, отец, мать, учитель? Отчего-бы нам не поехать в этот дом и не познакомитьея с хозяевами?» || и т. ^ Кроме Стерна и, ‚быть может, . лаже сильнее его злесь проглядывает связь с женев- ским художником - беллетристом Рудольфом Тепфером (Тборйег), на влияние которого, вместе со Стерном, в периол работы нал «Детством» | указывает сам Толстой: «во время писания этого | («Детства») я был лалеко не самостоятелен в формах выражения, а находился под влиянием ‘сильно полдействовавших на меня тогла лвух писателей: Зегп’а (его Зепйтепа| лонгпеу} и Торега (РЫютёдие Че топ опфе}». 28 Подробно на вопросе о связи Толстого со Стерном и | с Тепфером мы остановимся лальше, когда будет | речь о «Детстве»; здесь укажем только, что первоначальные замыслы Толстого не связаны ни с какими сюжетными схемами и относятся к ролу описательному. В этом смысле характерно ето указание на Стерна и Тёпфера, произвеления которых отличаются той же общей чертой —отсут- ствием фабулы как композиционного стержня. Дальнейшие замыслы Толстого — того же типа: жизнь Т. А. Ергольской, 29 история охот- ничьЬего дня 30 (частью вошло, очевидно, в «Дет- ство»}, описание путешествия на Кавказ! (частью вошло в повесть «Казаки»}, письмо с Кавказа и очерки Кавказа (из чего потом получился очерк «Набег»), ше 4ез тосишгз, роман русского по- 31 И ест и мещика (будущее «Утро помешика») и т. д. Ясно, й что форма новеллы как таковой чужла Толстому, как чужд ему, повилимому,. И обычный тип романа и - с разработанной богатой фабулой, с центральным героем и пр. Характерно, что самый термин «роман» он употребляет с самого начала работы над «Летством», не прилавая, очевидно, ему никакого специфического смысла, разумея не особый литературный жанр, а просто вещь боль- шого размера. Особенности жанров и форм им, | | | повидимому, не ощущаются. Это, обычно, бывает в такие периолы, когда развитые И усовершен- ствованные прежними поколениями формы начи- нают терять свою действенность, ощутимость — становятся доступными и легкими. Можно на | основе сделанного наблюления прелвилеть, ‘что | в творчестве Толстого перел нами происходит | процесс нового затруднения этих канонизиро- й ванных форм путем, с одной стороны, их разло- Ни жения и смешения, с другой —путем возрождения | ой старых, уже лавно забытых тралиции. Тут вле- чение. Голстого к литературе ХУШ-века находит | ` себе новое, историко-литературное полкрепление и приобретает характер еще. болышей законо- мерности. Из школы ‚самонаблюдения и самоиспыты- , | вания Толстой переходит в школу, так сказать, ремесленную — возникают специально - техниче- || ские вопросы, теоретические размышления нал .. литературными приемами, являются «муки слова» и связанные с ними, упражнения В памяти, в слоге и пр. Параллельно идут ‘слехиальные занятия и чтение. Развитие слога очень заботит Толстого: «С 10 ло 12 писать лневник И правила . для развития слога. Делать отчетливые пере-. волы:.. © 8 ло 19 писать, переводить что-нибудь И с иностранных языков на русский аля развития й памяти и слога... Булу прололжать: 1} занятия, 32 а й . - 2} привычку работать, 5} усовершенствование - | слога... Хочу писать Кавказские Очерки для образования слога» и т. д. Останавливает на себе | особенно одна запись (27 лекабря 1852 г.): «Езлил. | | —. верхом и, приехавши; читал и писал стихи. Идет |- довольно легко. Я лумаю, что’ это мне булет | `| очень полезно лля образования слога». 3? Проза ‚ , и стих отчасти враждебные друг к ‘другу формы, | в так что вериол развития прозы обычно совпа- . 2 И лает с упадком стиха. В перехолные эпохи проза \ заимствует) некоторые приемы стихотворного . | языка — образуется особая музыкальная: проза, _ | связь которой со стихом еще заметна. Так 9, ' ‚ Шатобриана, так у Тургенева {неларом он начал ‚) ше аекевыты ` со стихов). Потом эта связь пропалает—воца- + ряется самостоятельная проза, ‘по отношению к которой стих занимает положение служебное, | подчиненное (Некрасов). В этом смысле харак- | ’ терно это занятие Толстого стихом «для. обра- | зования слога». Интересно, что тем же зани> | мался Руссо, как вилно из. его «Исповеди»: Г. «Иногла я писал посрелственные стихи: это довольно хорошее упражнение лля развития |. изящных ‘инверсий.и лля усовершенствования | прозы». 33 Может быть, Толстой, увлекавтийся ] в это время «Исповелью» Руссо, обратил “вни- мание на эту Фразу и решил воспользоваться советом. Ощущение внутренней, органической разницы между стихом и прозси в эпоху Толстого || утеряно, как утеряно вообще чувство. строгих | < Форм, строгой архитектоники. ®@: сам при- ‘знается: «Гле границы межлу прозой и поэзией, `я никогда не пойму; хотя есть вопрос‘ об‘этом прелмете в словесности, но ответ нельзя понять. | Поэзия—стихи. Проза—не етихи, или поэзия— веб, исключая деловых бумаг и учебных книг.» 34 а Слохом своим» Голстой часто неловолен— нал рукописями своими он работает лолго и упорно: ( \ о арааирсо НЕЕ 35 «Слог слишком небрежен и слишком мало мыслей, чтобы можно было’ простить пустоту солержания... Детство кажется мне не совсем скверным. Ежели бы достало терпения перепи- сать его в 4-Й раз, вышло бы лаже хорошо... Писал мало, потому что залумался на мисти- ческой, мМалосмысленной фразе, которую хотел написать красноречиво... Не спал и писал о храбрости. Мысли хороши, но от лени и дурной привычки слог не обработан... Нало навсегла - отбросить мысль писать без поправок: Три, | четыре раза это еще мало». Вместе с тем он | постоянно страдает от несоответствия межлу | замыслом или чувствами и тем, что выходит _ | на бумаге. Тут дело, конечно,. не просто в стремлении передать всю непосрелственность впечатлений и чувств— Толстого мучает проблема | описания, он ищет новых средств. Аля. этого, Я не тех, которые уже затаскались и стали услов- ными значками: «Я лумал: пойлу, опишу я, что вижу. Но как написать это? Нало поути, сссть ` | за закапанный чернилами стол, взять серую, бумагу, чернила; пачкать пальцы и чертить по | бумаге буквы. Буквы составляют слова, слова— | фразы; но разве можно передать чувство? || Нельзя ли как-нибудь перелить в другого свой взглял при виде приролы? Описание недоста- точно». 3° Размышления эти слелуют за набро- ском пейзажа и непосредственно к нему при- | мыкают. Несколько лалыше, вслед за лругим | наброском, имет коментарии, по которому вилно, какого рода стиль.описания кажется Толстому. |] ] ‚| |] ложным, банальным—на каком, фоне разраба- тывает он собственные приемы описаний: «Не знаю, как мечтают другие, сколько я ни слыхал й _и ня читал, то совсем не так, как я. Говорят, ч+о ` смотря на красивую приролу приходят мысли о. величии Бога и ничтожности, человека; влюб- 54 ленные вилят в воде образ возлюбленной, другие говорят, ‚что горы, казалось, говорили. то-то, а ‚ листочки то-то, а деревья звали туда-то. Как может придти такая мыслы Надо стараться, ` чтобы вбить в голову такую ‘нелепицу. Чем “больше я живу, `тем- более мирюсь с различными натянутостями (аНесаНоп) в жизни, в разговоре и т. д; но к этой натянутости, несмотря на все мои разговоры—не могу».з6 Эту борьбу с метафорическим стилем романтиков можно ви- леть уже у Гургенева в статье о «Записках ружеиного охотника» С. Аксакова (1852 . г.). ‚ Тургенев пишет: «Мне, право, кажется, что та- Е кого рода красноречивые разрисовки предста- вляют гораздо меныне затруднений, `чем на- . стоящие, теплые и живые описания; точно так же, как несравненно легче сказать горам, что ОНИ «побеги праха к небесам». утесу—что он «хохочет», молнии—что она «фосфорическая змея» *), чем поэтически ясно. передать нам величавость утеса нал морем, спокойную гро- малность гор или резкую вспышку молнии...» ` Интересно, что Тургенев чувствует уже этот мета- форический стиль как` более легкий по сравнению с «непосредственной» перелачей. Новый прием, оправлывающий себя этой непосредственностью {романтики тоже считали свой стиль более не- посрелственным по сравнению с прежним—так, относительны всё: эти понятия), создается в поисках за новой живостью: и свежестью. Эта неуловлетворенность словом и. лаже са- мый процессом писания („сесть ‚за закапанный чернилами стол, взять серую бумагу“] тоже на- холит себе интересную параллель у Руссо, в его „Исповели“. Руссо жалуется на трудность, с ко- торой он пишет, и на то, что_лучшие, самые яркие \ *) Примеры эти взяты Тургеневым из Бенедиктова. - ое впечатления и чувства остаются вне написанного: „Меи рукописи, замаранные, запачканные, спу- танные, неразборчивые, свилетельствуют о труде, которого они мне стоили. Нет ни’ одной, кото- рой мне не пришлось бы четыре или пять ‚раз переписывать, прежде: чем отлать в печать. Я“ `никогла не мог ничего слелать с пером в руке, за столом, перел листом бумаги; только во время прогулок, срели скал и лесов, —или ночью в кровати, во время бессонниц, я сочиняю в. го- лове... Есть некоторые периоды, над которыми я бился пять или шесть ночей прежде» чем * стало возможным положить их на бумагу.“ 8" Как ни общи эти жалобы на трудность—у Тол- стого и у Руссо есть особые’. оттенки, явля- ющиеся результатом не просто случайного пси- хического сродства, а ‘действия определенных законов. В основе—-разложение канонических форм. Творчество Руссо так же лвойственно, как и творчество Толстого — формы так же ‚зыбки и смешаны, искусство так же осложнено элементами рассулочности и нравственной про- повели. Тяга обоих к вопросам педагогическим и социальным есть явление не первичное, а вто- ричное = следствие расшатанности. искусства, которое было выбито из замкнутой области эстетических канонов и лолжно было заново нащупывать для себя почву. Утонченность и изящество кажутся банальностью —грубость и простота, «непосрелственность стиля»-и:упрощен= ность тем ощущаются как новое достижение. Толстой, совсем в лухе Руссо, вписывает в дневник французскую фразу: ’«Роигаио! те 465 5ирНе5, дицапа И у а епсоге фан! 4е дтоззез убгиеЕ$з. а ис». з° Пеуливительно поэтому установленное уже выше влечение Толстого к литературе ХУШ века и пренебрежение к романтикам. Даже Пушкина 30. с 80 он, по собственным словам, серьезно оценил только в 1857 голу,’ прочтя его «Цыган» в про- заическом переводе Мериме (очень характерно!) Бсе его чтение так или иначе связано с: тради- цией прошлого века—с. традицией делов, а не отцов. Русской литературой он, вообще, мало занят. Как ни кажется это паралоксайьным, но в историко-литературном смысле Толстой болышне всего сближается с Карамзиным, к чему мы еще не раз будем возвращаться. «Письма русского путешественника» соответствуют описательным очеркам Толстого, «Детство» нахолит себе про- образ в „Рыцаре нашего времени“, написанном тоже пол влияним Стерна («Гристрам. Шенди»}; прибавим сюла интерес Карамзина к нравствен- ной Философии и’истории, своего рода «кризис» хуложественного творчества ‘(как бы ни были различны психологические основания!—и сопо- ‘ставление это перестает быть столь неожилан- ным. 33 Главное чтение Толстого в эти голы —Стерн и Руссо. Стерн—его «любимый писатель» («Читал Стерна, восхитительно). Руссо он читает по ‚целым дням, хотя и критикует: «Читал Руссо и. чувствую, насколько в образовании и в таланте он стоит выше меня-и›в уважении к самому себе, твердости ‚и рассулке—ниже.» © В Дик- кенсе —и именно в«ДавилеКопперфильле» («Какая прелесть Давил КопперфильлЬь)—Толстой чув- ствует традицию английского «семейного» ро- мана и, повидимому, усваивает именно ее, а`не другие элементы Диккенсовского. творчества. . Классический_ автор описаний —Бюффон—тоже' нахолит в Толстом своего ученика: «Читал пре- красные статьи Бюффона о ломашних животе ных. Его чрезвычайная подробность. и полнота в изложении — нисколько не тяжелы.» 41 Харак-. терно, что Толстой‘ обращает внимание тут именно на подробности—вепрос, который неизбе- 37 Бы жно вставал перед. ним при разрамении проб- лемы описания. Даже «Рац! е+ Утание» Бернар- ‘ден ле Сен-Пьера служит ему некоторое время настольной книгой—он делает из нее много вы- писок. Как вилим—все чтение молодого Толстого имеет вил цельной системы. Прибавим ‘еще Тепфера” литературная тралиция которого, с одной ` стороны, восходит через Ксавье де-Местра {«Уоуаде ` ацю\цг Ае та сватЬге») к Стерну, с другой идет к тому же Руссо, Бернарден де Сен- Пьеру и Гольдсмиту-(«№1саг ог \/аКеНе!а». кото- рого в 1847 г. читал и Толстой}. В чтении Тол-`` СЕОГО интересна еще одна черта; на протяжении дневника он несколько раз повторяет, что любит читать дурные или глупые .книги: «Странно, что лурные книги мне болыпе указывают на мои нелостатки, чем хорошие. Хорошие заставляют меня терять належлу... Есть какое-то особен- ное удовольствие читать глупые книги, но уловоль- ствие апатичное» (стр. 111 и 117). Думается нам, что в этих дурных и глупых книгах Толстого ^ интересовала примитивность и простота приемов, которые в «хороших» осложнены и скрыты. Это—уловольствие специалиста, посвященного в технику своего дела. В Толстом это сказывается с` особенной силой, потому что он—не. эпигон, не последователь. «Хорошие», т. е. в своем роде законченные, ‘классические произведения пода- вляли его скрытые еще наклонности к разруше- нию и смещению ‘форм. Он-еще не настолько утвердился в свойх приемах, чтобы чувствовать себя независимым. Но постепенно возникает ‘осознание приемов, являются первые наброски. Как мы уже видели, Толстого особенно интересует проблема ониса- ния—сюжетология остается в стороне. Описание, освобожлденное от метафор, требует деталей, подробностей. С лругой стороны, как мы тоже ЕЕ У ЛОР В видели выше, Толстой любит обобщать, класси- фицировать, строить определения и т. д. Эти лве линии сталкиваются и мешают друг другу. Глав- ный вопрос в том-—как соединить прием лири- ческих и философских отступлений с приемом летализации, с миниатюризмом. В романтиче- ской поэтике этого вопроса не возникало, по- тому что не было, с одной стороны, стремления к бытовому описательно-конкретному стилю, а с другой —всеоб’елинялось специфическим «вдох- . новением», лелавшим общую композицию как бы музыкальной. Аля поэтики -Толстого этот во прос—основной. Сентиментальная школа; лю- бившая прибегать к летальным описаниям, сли- вала их с лирическими отступлениями, окутывая все общей лымкой настроенности. В сознании Толстого эти элементы выступают уже раздельно, причем вместо лирических отступлений посте- пенно являются философские обобщения, руб- рики, классификации и т: д., а летализания имеет ‘целью лать ощущение самой вещи и потому уже не связывается С ЭМОЦИЕИ. Аля этих двух нрие- мов у Голстого — своя терминология: «Писал письмо с Кавказа, мало, но хорошо... увлекался сначала в геневализации, потом в мелойности, те- „ перь, ежели не нашел серелины, по крайней мере понимаю. ее необходимость и желаю найти ее»:а?. В этом отношении манера Стерна, организую- щего свой роман при помощи особого ‘сказа и потому все время отступающего от непосрел- ственной темы в сторону, чужла Толстому—его вещи лишены не только сюжета, но И сказа: «Я замечаю, что ‘у меня дурная привычка к отсту- ‘плениям, и именно, что эта привычка, а не обиль- ность мыслей, как я прежле лумал, часто ‘ме- шаег. мне писать и заставляет меня встать от письменного стола и залуматься совсем о дру- гом, чем то, что я писал. Пагубная` привычка. 59 Несмотря на огромный талант рассказывать и умно болтать моего любимого писателя Стерна, отступления тяжелы лаже у него» ®. В этот пе- риол выработки слога и формы Толстой, чувствуя себя еще учеником, хочет достигнуть той строй- ности, изящества и гармонии, которые он вилит У писателей старшего поколения: «Есть ли у меня талант сравнительно с новыми русскими литераторами? Положительно нету» 41. И в дру- гом месте: «Хотя в «Аетстве» булут огромные ошибки, оно ‘еще булет сносно. Все, чтб я про него. думаю, это’ то, что есть повести хуже; однако, я еще не убежден, что у меня нет та- ланта. У: меня, мне кажется, нет терпения, на- выка и отчетливости, тоже нет ничего великого ни в слоге, ни в' чувствах, ни в мыслях» 4. Не- даром «хорошие» книги отнимают у него належ- лу отлеланная проза Гургенева лолжна была в это время полавлять его. Он еще робок—проры- вающаяся самостоятельность смущает его. Он хочет наити серелину межлу генерализапией и мелочностью—скрыть их противоречие. Потом эта робость пропадлает—«Война`и мир» откро- венно и с лерзкой . пародоксальностью выста- вляет на свегтэти лва приема’без всякой заботы: о «середине», с полным презрением к стройной. архитектонике. ‚ Есть еще олна интересная черта в работе молодого Голстого, локазывающая, с одной сто- роны, связь его с сентиментальной школой {Руссо}, с другой—некоторую нерешительность на пути к новому. «Письмо © Кавказа» (булущий «Набег») слагается в сатирическом лухе—и это смущает Толстого: «Нало торопиться окончить _ сатиру моего письма с Кавказа, а то сатира не в моем характере», записывает он 7-го июля 1852 г., как раз в период усиленного чтения «Исповеди» Руссо. Позже он говорит © том же: © 40 «Писал целый лень описание войны. Все сатири- ческос не нравится мне; а так как все было в сатирическом луже, то все нало. переделывать... Писал много. Кажется, будет’ хорошо и. без са- тиры. Какое-то внутреннее чувство сильно гово- рит против сатиры. Мне лаже неприятно опи- сыватьлурные стороны целого класса людей, не только личности» 16. Отсутствие сатиры и иро- НИИ — общая черта сентиментальной поэтики. Руссо замечает по поволу одного своего сатири- ческого стихотворения: «Эта маленькая вещица, правла плохо сделанная, но’не лишенная остро- умия и обнаруживающая талант к сатире, есть елинственное сатирическое сочинение, вышедшее - из-пол моего пера. Серлце мое слишком мало ненавилит, чтобы я стал пользоваться подобного рода талантом». "Романтическая ирония остается навсегла чужлой Голстому, Гургеневская сатиЗа в виде изображения «отрицательных» Ффигур— совершенно не в его духе, но сатира иного рола вырывается уже в таких повестях как «Альберт», «Люцерн», а в «Войне и мире» достигает огром- ной силы. Мягкий юмор «Детства», сходный с юмором Стерна, Гепфера и Диккенса, уступает потом свое место сатире отвлеченно-морального характера. Генерализация развивается именно в эту сторону—сатира становится приемом раз- ложения, упрощения и «остраннения» привычных, банальных представлений. В связи’ с этим сати- рической обработке подвергаются шаблоны ‘ро- майтического искусства—героизм, любовь и пр. Вместе с проблемой олисания встает` вопрос И 00 изображении характеров—проблема порт- рета. Для Толстого, творчество которого внесю- жетно, это—тоже основной вопрос. В лневнике есть опытный набросок портрета {Кноринг}, снаб- женный комментарием: «Мне кажется, что 0/4 сать человека собственно нельзя; он человек 41 ‚ оригинальный, ` лобрый, глупый, послелователь- ный и т. л—слова, которые не лают никакого понятия о` человеке, а имеют “претензию обри- совать человека, тоглакак часто. только сбивают с толку». 18 Иначе говоря—портрет должен сла- гаться из отдельных конкретных черточек, а не из общих определений. Не только сюжетология, но и типология Толстого не интересует. Его фи- гуры крайне инливилуальны — это, в художествен- ном смысле, означает, что они, в сущности, не личности, а только носители отлельных челове- ческих качеств, черт, большею Частью паралок- сально скомбинированных: Личности эти текучи, границы межлу ними очерчены не резко, но резко выступают конкретные летали. Отсюла—особые приемы характеристики у Толстого: образ не лается в слитном, синтетическом виде, но рас- щеплен‘и разложен на мелкие черточки. Полу- чается ощущение необыкновенной живости, хотя с другой стороны общей характеристики. нет. Именно это разумеет, повидимому, сам Голстои, когла записывает:, «Первл тем, как я залумал писать, мне пришло в голову еще условие кра- соты, о которой (котором?) я и не лумал—рез-_ кость, ясность характеров» 43. Неларом у Голстого нет отлельных, обособленных, замкнутых фигур— «героев», по отношению к которым другие играют служебную роль. Все’ олинаково выпуклы — и’ вместе с тем как бы сливаются с другими ‘или взаимно обусловливают друг друга. Личность.как психологическое целое в творчестве Толстого, в сущности, распадается. Вместе с сюжетом отпадает необхолимость в центральных фигурах, как носителях действия, и в типах, мотивирующих тот или другой его хол. Вместо обобщенности, вместо психологического синтеза— резкость, Таковы общие основы поэтики молодого Тол- стого: Перехожу к его первоначальным набро- 42 скам и опытам. Прежде всего—рял пейзажей и описаний. Вместо синтетических, наполненных эмоциональным вчувствованием и богатых мета- форами: изображений 'приролы—резкие летали: не погружение, не слияние, а наоборот—ясное наблюдение со стороны, напряженный взор и слух: «Ночь яеная, свежий ветерок пролувает палатку и колеблет свет [нагоревшей свечи]; слышен отлаленный лай собак в ауле, пере- кличка часовых; пахнет лубовыми и чинарными листьями, из которых сложен балаган. Я сижу на барабане, в балагане, который с кажлой сто- роны примыкает к палатке, одна закрытая; в которой спит К... (неприятный ` офицер}, лругая открытая, и совершенно мрачная, исключая одной полосытсвета, палающей на конец постели брата; перело мною ярко освещенная сторона балагана, на которой висят пистолеты, шашки, кинжал и (неразобр.). Тихо; слышно, дует ветер, пролетит” букашка, пожужжит около меня, и кашлянет и охнет около соллат»ь. 50 _ Пейзаж, как элемент повествовательной фор- мы, имеет свою историю. Старинный, авантюрный роман его не знает—он ввелен сентиментальной школой, и особенно привился в качестве заставки (Машгетаапа) и концовки. Прием этот полсказан был стрёмлением к своего рода перспективе. В этом значении он развивался и дальше, выле- ляясь особенно там, гле сюжет и лраматический лиалог отступали на второй план. Но обычная его роль--композиционная, как например—в «За- `писках охотника» Гургенева. В этой роли он ‘’всегла окрашен эмоцией. У Толстого пейзаж смещен, как смещен и лиалог. Перспектива, требуемая новеллой в ее классически-развитой форме, ему не нужна, как не нужен и лрамати- чески лвижущийся лиалог. Его вещи стоят— описания и лиалоги в них самоценны. Пейзаж. > Е 45 вхолит на равных правах с портретом. Резкость, ясность —условие красоты, как ее понимает Тол- стой. Этот принцип относится одинаково ко всем элементам и, в этом смысле, уравнивает их. Смутные, слитные, «невыразимые» состояния луши исключаются или подвергаются оформле- нию —так же и в других случаях. Онисания при- ‘ролы перестают быть аккомпаниментом лушевной жизни. Они не окутаны никакой лымкей настрое- ния. В них восстанавливается утраченная. в ро- мантическом стиле свежесть ощущений и вос- приятий. Поэтому все внимание обращено на извлечение и сплетение деталей. «Перелить в другого свой. взглял при виле природы» —в этой наивной, юношеской Формуле скрывается утвер- жление самоценности пейзажа. Отсюда искание таких приемов, которые поражали бы непосрел- ственной своей силой — «описание нелостаточно». « По отношению к портрету—тот же принцип: «описать человека. собственно“ нельзя». И вотг— лелается первый опыт: портрет Кноринга 51. _ Портрет этот лан тремя приемами. Сначала он набросан прелварительно—через психологию брага: «Я знал, что брат жил с ним где-то, что вместе с ним приехал на Кавказ и что был с ним хорош. Я знал, что он дорогой вел расхолы общие; стало быть был человек аккуратный, и` что был лолжен брату, стало быть был человек. неосновательный. —По тому, что он был дружен с братом, я заключил, что он был человек не светский, и по тому, что брат про него мало рас- « сказывал, я заключил, что он не отличался умом». К этому прибавлены прелварительные замечания по поводу обращения Кноринга к брату: «Злрав- ствуй, Морлаь Затем лана наружность: «Кноринг человек высокий, хорошо сложенный, но без пре-' лести. Я признаю в сложении такое же, ежели еще не большее выражение, чем в лице: есть люли Е 44 о) оно йеан еЕНЕОЬЫЕ НИЕ приятно или неприятно сложенные. —Лицо широт кое, с вылавшимися скулами, имеющее на себе какую-то мягкость, то, что в лошадях называется: мясистая голова. Глаза карие, большие, имеющие только два изменения: смех и нормальное поло- жение. При смехе они останавливаются и имеют выражение тупои бессмысленности». За этим ` следует коротенький набросок диалога. Эти три приема в том или другом виде часто повторяются у Голстого при изображении действующих лиц. Детали иногла ‘так нагроможлаются, что ошуще- ние «типического» совершенно пропадает, на зато резкость этих леталей заставляет «вилеть» лей- ствующее лицо’ как инливихуальность. _ ` Особенное внимание при этом Толстой уделяет жестам и позам. В большинстве случаев эти жесты и позы осмыслены, психологически моти- - вированы, Но есть случаи, где они лаются в а. `ВИДЕ. `Особенно характерен в. этом и портрет казака Марки, набросанный в дневнике =: «Марка, человек лет 25, маленький ростом и убо- гий; у него олна нога несоответственно мала сравнительно с туловищем, а другая несоответ- ственно мала и крива еравнительно. с первой ногой; несмотря илй, скорее, поэтому он хохит ловольно ‘скоро, ‘чтобы не потерять равновесие, с костылями и лаже без костылей, опираясь одной. ногой почти на половину ступни, ‘а другой на самую ципочку. Когла он сидит, вы скажете, что он Врелнего роста мужчина и хорошо сложенный. Замечательно, что ноги`у ‘него всегла достают ло пола, на: каком бы высоком стуле он ни сидел. Эта способность.в его яосадке всегла поражала меня; сначала я приписывал это способности вы- тягивания ног, но изучив подробно, я нашел при- чину в необыкновенной гибкости спинного хребта. ‚ и способности залней части принимать всевоз- можные формы. Сперели казалось, что он ‘не — 45 |. | | | | а сидит на стуле, а только прислоняется и выги- бается, `чтобы закинуть-руку за спинку стула (это’ его любимая поза}; но, обойля сзади, я, к удивле- нию моему, нашел, что он совершенно улдовлетво- ряет требованиям силящего». Здесь есть, повиди- мому, слелы Стерновской. традиции, которая ‘потом, в «Аетстве», несколько осложнена и за- тушевана психологическим параллелизмом. Са- мый выбор уродливой и несколько комической позы напоминает приемы Стерна. Гак, например, ‘описан Трим в «Тристраме Шенли»: «Он стоял перел нами, нагнувшись И наклонившись корпу- сом вперел пол углом в. восемьдесят - пять с половиной градусов с плоскостью горизонта... опираясь на правую ногу, которая выдлерживала семь восьмых его веса; ступия его левой. ноги, недостаток которой нисколько не портил его фигуры, была. слегка отставлена—не в сторону, но и не вперел—а по линии межлу этими двумя направлениями; колено согнуто, но не сильно— настолько, чтобы не выхолить за пределы линии красоты, надо прибавить —линии науки также» 53. У Стерна поза «остранена» и. слелана вообще ощутимой — Толстой не подражает, но усваивает этот прием. Разница — историко-литературного порядка: У Голстого прием. вилоизменен соответ- ственно фону, на котором выступает его ма- нера.—Лалыше в описании Марки следует пере- числение черт его лица, как было и в портрете Кноринга: «Лицо у него некрасивое; маленькая, по-казацки гладко обстриженная голова, АОвВОЛЬНО крупный, умный лоб, из-под: которого’ выглялы- вают плутовские, серые, нелишенные огня глаза, нос, загнутый кольцом концом?| вниз, вылав- тпиеся толстые губы и обросший рыженькой короткой бородой полборолок—вот отлельно черты его лица». Затем речевая характеристика, как вкратце было намечено и в портрете Кноринга. 46 : < ЕВРЕЕВ ЕЕ ЕИРНН СТАДИИ Злесь это интересно мотивировано: «Морально описать я его не могу *), но сколько он выраг зился в слелующем разговоре—перелам». И. сле- луют слова Марки с сохранением особенностей его речи («можно сказать» —«он любит упо-_ треблять это вставочное прелложение»). Портрет Марки был начат с целью обрисовать «типиче- скую казачью личность», но все описание наруж- ` ности и позы никакого отношения к типичности не имеет, что и характерно для Толстого. Другие опыты Толстого относятся к области изображения своих душевных состояний—они полготовлены напряженным самонаблюлением и самоиспытыванием «Франклиновского» периода. Эти опыты служат своего рода этюлами к булущим монологам про себя, которыми так отличаются художественные произведения Тол- стого. Мы настолько ‘привыкли к этому, что уже не ощущаем всей оригинальности и новизны этого. приема. Иначе относились к этому совре-. менные Толстому критики. С. `А. Андреевский прямо говорит: «Выступая в печати с своим психологическим анализом, Толстой- рисковал быть непонятым, потому что, наполняя свои страницы. дллинными монологами действующих лиц—этими чвичулливыми, молчаливыми бесе- лами люлеиИ - «про себя», наелине с собою —Тол- стой создавал совершенно новый, смелый прием ^ в литературе.» > Прием этот постепенно полготовляется в днев- нике. Душевные состояния изображаются злесь не в слитном, готовом виде; а в виле послело- вательности мыслей и чувств, причем обычно- вводится момент противоречия, контраста или лаже парадокса. Как и в портретах—ясность, резкость деталей, не сливающихся в одно целое. #) Ср. выше «описать человека собственно нельзя». 47 Изображается, ‘например, религиозное чувство: «Я просил, и вместе с тем чувствовал, что мне“ нечего просить, и что я не могу и не умею про- сить. Я благодарил Его, но`не словами, не мыс- лями. Я в блном чувстве соединял все, и мольбу, и благоларность. : Чувство ‘страха совершенно исчезло. Ни одного из чувств—Веры, Належды и Любви я не мог бы отделить от общего чувства. Нет, вот оно, чувство, которое я испытывал вчера, —это любовь к Богу, —любовь высокую, соелиняющую в себе все хорошее, ‘отрицающее все лдурное.—Как страшно мне было. смотреть _ на всю мелочную, порочную сторону жизни. Я не мог постигнуть, как они могли завлекать меня. Как от чистого’ сёрлца просил я Бога принять меня в лоно свое. Я не чувствовал . плоти, я был.... но нет, плотская, мелочная сторона опять взяла свое, и ‚не‘ прошло часу, я почти сознательно слышал голос порока, тщеславия, пустую сторону жизни; зная, откуда этот голос, зная, что он погубит мое блаженство, боролся — и поллался ему. Я заснул, мечтая о’. славе, о женшинах; но я не виноват, я не мог.» Аушевная жизнь предстает в виле бесконеч- ной и прихотливой смены состояний, над кото- рыми не властно сознание, текучесть челове- ческих переживаний, безостановочный процесс слелующих друг за другом и часто противоре- чивых лвижений составляет главную сущность Толстовского метода при изображении лушевной жизни. Сознание разлагает ее на моменты и оформляет самую послеловательность. На это Указывает сам Голстои: «Встал я поздно с тем неприятным чувством при пробуждении, которое всегла действует на меня: я лурно сделал, про- спал. Я, когда просыпаюсь, испытываю то, что трусливая собака перел хозяином. Потом ` пе- лумал я о том, как свежи моральные силы - г 48 — человека при пробуждении, и почему не могу я удержать их всегла в таком положении. Всегла ‚ буду говорить, что сознание есть величайшее моральное зло, которое только может постигнуть человека. Больно, очень больно знать вперед, что я через час хотя булу тот же человек, те же образы булут в моей памяти, но взгляд мой неза- висимо от меня переменится, и вместе с тем сознательно.» 56 . ) . а В связи со всем этим понятным’ и характер- ным для Толстого кажется ‘прием «остановок» или кризисов, через которые проходят его лдей- ствующие лица и проводит периодически он сам себя. *) Эти моменты служат как бы мотиви- ровкой для обозрения лушевной жизни за истек- шее время—таким способом вволятся эти моно= логи «про себя», гле с точки зрения нового взгляла на себя и на жизнь производится ана- Лиз поступков, мыслей и чувств. Анализ этот произволится как бы со стороны-тем самым лушевные состояния формулируются ясно, резко; хотя и неизбежно искажаются, но зато «остран- няются», что Толстому-и нужно. Прием этот проводится уже в «Детстве» еще сильнее—в -«Отрочестве» и в «Юности», а лальше он неиз- менно сопутствует изображению душевной жизни. Творчество вырастает на основе метолов само- наблюления—и в лействующих лицах_можно все время видеть, как использованы Толстым резуль- таты его самоиспытывания: «Уезжая из Москвы, он (Оленин} находился в том счастливом, моло- лом настроении луха, когла, сознав прежние ‚ ошибки, юноша влруг скажет себе, что все это ^} Всп.: «Я теперь. совсем иначе переменился, чем прежде менялся», «большой переворот сделала во мне в это время спокойная жизнь в дерёвне» ит. д. Ср. «Исповель» и «Вос- поминания детства.» : 49 ет 1 было не то, что все прежнее было случаино и незначительно, что он прежде не хотел жить хорощенько, но что теперь, с выезлом из Мо- сквы, начинается жизнь, в которой уж не булет больше тех ошибок, не будет раскаяния, а на- верное булет одно счастье» («Казаки», гл. П.) Как это похоже на самого Толстого, каким он изображает ‘себя в письмах к брату! Таких при- меров — бесконечное количество, и дело’ здесь, конечно, не в том, что творчество Толстого есть «отражение» его реальной . лушевной жизни, а в тожестве метола, который применяется Тол- стым к самоанализу и к изображению лушевной жизни в художественных произведениях. Привелем еще пример наброска из дневнийка. Толстой анализирует чувство грусти, охватившее его без всякой определенной причины: «Жалеть мне нечего, желать мне тоже почти нечего, сер- литься на сульбу не за что... Воображение мне ничего не рисует— мечты нет. Презирать людей — тоже есть какое-то .пасмурное наслаждение; но и этого я не могу, я о них совсем не думаю... Разочарованности тоже нет; меня забавляет все;*) но в том горе, что я слишком рано взялся за вещи ‘серьезные в жизни; взялся я за них, когла еще не был зрел для них, а чувствовал и ‘понимал; так сильной веры в дружбу, в ^ю- бовь, в красоту нету меня, и разочаровался я в вешах важных в жизни; а в мелочах еще ребенок. Сейчас я лумаю, вспоминая 0 всех неприятных минутах моей жизни, которые в тоску одни и лезут в голову, —нет, слишком мало насла- ждений, слишком много желаний, слишком спо- собен человек представлять себе счастье, ти +) Тут Толстой как бы отклоняет традиционные мотивы трусти, элегические шаблоны, точно намекая на Пушкина, Лермонтова и т. л. у 50 слишком часто, так, ни за что, судьба бъет нас, больно, ‚больно залевает за нежные струны, — ‚чтобы любить жизнь; и потом что-то особенно сладкое и великое есть в равнолушии к жизни, и я наслажлаюсь этим ‚ чувством. Как силен кажусь я себе против всего с твердым убежле- нием, что ждать нечего здесь, кроме смерти. И сейчас же я лумаю © наслажлением о том, что У меня заказано —селло, на котором я буду езлить в черкеске, и как я булу волочиться за казач- ками, и приходить в отчаяние, что у меня левый ус ниже правого, и я два часа расправляю его перел зеркалом.» 57 Опять — контраст, опять — текучесть и прихотливая смена душевных со- стояний. т БВ лругом месте Толстой размышляет о любви. Можно заранее предвидеть, что здесь, как выше в рассужденьи об описании природы и о мечте, Толстой булет искать новых средств для освобо- ждения себя ог шаблонов романтической поэтики: «Не знаю, что называют любовью. Ежели любовь то, что я про нее читал и слышал, то я ее никогда не испытывал.» *) Делается попытка/новогб опре- леления чувства: мобви: «Мне кажется, что это-то незнание и есть главная черта любви и соста- вляет всю прелесть ее... Я ни слова не сказал ей о любви, но я так уверен, что она знает мои чувства, что ежели она меня любит, то я при- писываю это только тому, что она меня поняла. Все порывы души чисты, возвышенны в своем начале. Действительность уничтожает невин- ность и прелесть всех порывов.» **) За этим сле- *) Ср.: «Не знаю, как мечтают другие; сколько я ни слы- хал и ни читал, то совсем не так, как я». Интересно совпаде- ние лаже словесной и синтак‹ической формы. **) Ср. характерную генерализацию: «Любви нет: есть плотская потребность сообщения и разумная потребность в подруге жизни.» (АМ, стр. 160). 51 лует размышление: «Неужели никогда я не увижу ее? Неужели узнаю когла-нибуль; что она вышла замуж за какого-нибуль Бекетова? Или, что еще жалче, увижу ее в чепце, веселенькой и с теми. же умными, открытыми, веселыми и влюблен- ными глазами? Я не оставил своих планов, чтобы || ехать жениться на ней, я не довольно убежден, ИИ - что она может составить мое счастье; но все- таки я влюблен. Иначе что же эти отрадные -- воспоминания, которые оживляют меня, что этот взглял, в который я всегла смотрю, когда только я вижу, чувствую что-нибуль прекрасное? Не написать ли ей письмо? Не знаю ее отчества у и от этого, может быть, лишусь счастия. Смешно. 1 Забыли взять рубашку со складками, от этого. я не служу в военной службе. Ежели бы забыли взять фуражку, я бы не лумал являться к Ворон- цову и служить в Тифлисе.» 58 Злесь Толстого ‚заинтересовывает парадоксальная зависимость больших явлений от самых ничтожных— то самое, - что потом вводится в «Войну-и мир.» Тем и самым чувство любви оказывается зыбким, не- устойчивым, подчиненным — получается нечто аналогичное той текучески лушевной жизни, которая изображалась в других набросках. | - -Всюлу—борьба с условностями установивше- | гося` литературного канона путем разложения и прихотливого сочетания элементов. Рассулок внедряется в область хуложества‘ как новое, | творческое начало. Форма расшатывается, при- › обретает неопределенные очертания, но тем _ опрелеленнее выступают новые приемы, —сооб- щающие резкость и ясность деталям. Склон- в ность Толстого к «‹умствованию» 6 мы видели с | первых страниц дневника. Оно ‘выражается: в } | Форме определении, рубрик, классификаций, й. афоризмов и перехолит в таком виде в худо- жественные произвеления. Эти философские от- 52 ступления, внедлряющиеся в хуложество, анало- гичны всякого: рола «диссертациям», большим и маленьким, которыми наполнен Стерн и Ксавье ле-Местр. «Набег» развивается из рассуждения о храбрости, слелы которого есть в дневнике: — «Разговоры офицеров о храбрости. Как заго- ворят о ком-нибуль, — храбр он? Да, так. Все храбры. —Такого рола понятия о храбрости мож- но об’яснить вот -как. Храбрость есть такое состояние духа, при. котором силы душевные действуют олинаково, при каких бы то ни было обстоятельствах, или напряжение леятельности, лишающее сознания опасностей. Или есть лва рола храбрости: моральная и физическая. Мо- ральная храбрость, которая происхолит от со- знания долга и вообще от-моральных влечений и не от сознания опасности. Физическая та, ко- торая происхолит от физической необхолимо- сти, не лишая сознания опасности, и та, которая лишает этого сознания.» 61 И, конечно, не слу- чаен самый: выбор тем для такого рола «лис- сертаций»: храбрость, как и любовь, —одно из неразложимых состояний или качеств; герой- храбрец — один из шаблонов ромайтической литературы. Этих двух оснований достаточно, чтобы Толстой направил именно сюда разла- гающую ‘силу рассудлка—и в результате этого акта истинно храбрым оказывается тот, кто как раз не обладает свойствами-тралиционного героя, как капитан Хлопов. Так полготовляется с одной ‘стороны Тушин, с другой — Кутузов. «Генерализация» служит фоном, остранняю- щим душевную жизнь действующих лиц и со- общающим ее изображению особую остроту и свежесть. Сочетанием этой генерализации с мелочностью_опрелеляется развертывание хуло- жественных произведений Толстого. Первая стре- мится к простым и точным определениям, хотя 55 осоиииьиижиниититивиеии иньониженьожишижтнжишикижичииоаожк аи авиалинии (ивмоточитииие $ бы и упрощающим явление. Главное — логиче- ская ясность; «Кто-то сказал, что признак правлы есть ясность. Хотя можно спорить против этого, все-таки ясность останется лучшим „признаком, и всегла нужно поверять им свои суждения... Неужели я никогла не вывелу понятие о Боге так же ясно, как понятие о добродетели? Это теперь мое сильнейшее желание». Религиозное чувство подвергается ‚такому же разложению, какому подвергалось чувство ‘любви; чувство природы, мечта и т. л. В лневнике 1852 г. имеется характерная «краткая форма» верования: «Верую во единого, непостижимого, доброго Бога, в бес- смертие луши и в вечное возмездие за лела наши. Не понимаю тайны Троицы и’ рождения Сына Божия, но уважаю и не отвергаю веру отцов моих.» 62 Гут уже на лицо те элементы, из ко- торых слагаются «автобиографические» образы его романов— Пьер и Левин, а слругой стороны — злесь же заролыши его «Исповели», «В чем моя вера» и т: л. Второй метол— «мелочность» —как бы опрокилывает все эти «умствования», пре- ‘вращая `лушевную жизнь в нечто непрерывно- текучее. ® Ни с одной генерализацией отожествить о стого нельзя, потому что она — метод, а не уче- ние, не теория. Метол этот возникает на основе изжитой романтической поэтики как новый твоо- ческий акт, завершающий себою процесс разло- жения хуложествнных форм. 3 Метафизическая эстетика разрушена—Толстой стоит на почве новой, психологической эстетики, которая. не требует от произвеления искусства особой внут- тренней замкнутости, целостности. На место фантазии становится психологический анализ, цель которого — лать впечатление живости и «правлы». Искусство должно заново найти себе место в жизни—и в этом смысле характерна для 54 ‚ Толстого постоянная тяга от литературы в сто- рону. Романтическое противопоставление мечты и «существенности» изжито — представления об искусстве как откровениии и’о хуложнике как жреце уже не жизненны. Проблема оправдания искусства, всегла встающая в такие критические эпохи, осложняет` творчество внедрением в него чуждых искусству элементов. Искусство не имеет постоянного, признанного раз навсегла места наравне с другими так называемыми социаль- ными или -культурными благами — оно всегда более или менее приемыш. Новому искусству всегла приходится пробивать себе дорогу через грулы развалин. С самой юности у Толстого воз- никают эти вопросы: «Как нало жить? Стараться ли соелинить вдруг поэзию с прозой, или насла- длиться одного и потом пуститься жить на произ- вол другой?» 6% Хуложественная работа вАруг прерывается совсем посторонними замыслами особенность, характерная лля всей истории Тол- ‘стовского творчества: «В большой Орещевке го- ворил с умным мужиком. Они довольны своим житьем, но не ловольны армянским влалыче- ством. После обела и отлыха ходил стрелять и думал о рабстве. На свободе полумаю хоро- шенько —выйдет ли брошюрка из моих мыслей об этом прелмете» (стр. 119}... «В романе своем я изложу зло правления русского, и ежели найду его удовлетворительным, то посвящу остальную жизнь на составление плана аристократического избирательного соелинения с монархическим правлением, на основании существующих выбо- ров. Вот цель лля лобролетельной жизни. Благо- ларю тебя; Госполи, дай мне силы» (стр. 147)... «Составить истинную правливую историю Европы нынешнего века. Бот цельна всю жизнь» (стр. 154}. И наконец: «Я не могу не работать. Слава Богу: но литература пустяки, но мне хотелось бы пи- 55 сать злесь устав и план хозяйства» (стр. 172). Лалыне мы булем иметь лело`с этими характер- ными «кризисами.» Ужев 1855 голу Толстой при- ходит к «великой», громалной мысли», осуществле- нию которой он готов посвятить всю жизнь; «Мысль эта—основание религии, соответствую- щей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей бухущее блажен- ство, но лающей блаженство на земле.... Дей- ствовать сознательно к соединению людей ре- лигией—вот основание мысли, которая, надеюсь, увлечет меня.» 65 Е В лневниках молодого Толстого мы видим, ` таким образом, заролыши всего его булущего творчества. Подготовлены приемы, облдуманы общие основы поэтики. Есть уже почва, на ко- торой будут постепенно вырастать—Наполеон и Кутузов, Пьер и Наташа, Анна и Левин, «Крейце- рова соната». Подготовлена уже и «Исповель», но теперь ясно что тут—метод искажения и ге- нерализации, а вовсе не лействительная лущев- ная жизнь Толстого. Приведем в заключение этой главы портрет мололого Толстого, слеланный им самим —образец такого искажения, очень сход- ный с монологами «про себя» булущих его ге- роев: «Что я такое? Олин из четырех сыновей отставного полполковника, оставшийся с семи- летнего возраста без родителей пол опекой жен- щин и посторонних, не получивший ни свет- ского, ни ученого образования и вышелший на волю 17-ти лет; ‘без большого состояния, без всякого общественного положения и, главное, (без правил, человек, расстроивший свои дела ло последней крайности, ‘без цели и наслажления -провелший лучшие голы своей жизни; наконец, изгнавшии себя на Кавказ, чтобы бежать от долгов, а главное—привычек, а оттула, прилра- 56 Е вшися к каким-то связям, существовавшим межлу его отцом и командующим армией, пере- шедший в дунаискую армию 26-ти лет прапор- щиком почти без средств, кроме жалованья (по- ° тому что те средства, которые у него есть, оя лолжен употреблять на уплату оставшихся лол- гов}, без покровителей, без умения жить в свете, без знания службы, без практических способ- _ностей, но с огромным самолюбием. Ла, вот мое общественное положение. Посмотрим, . что такое моя личность. Я дурен собой, неловок, нечисто- плотен и светски необразован. Я разлражителен, скучен для других, нескромен, нетерпим (шю- |6гап® ‘и стыллив, как ребенок. Я почти невежда. Что я знаю; тому я выучился кое-как, сам, урыв- ками, без. связи, ‘без толку, и то так мало. Я невозлержан, нерешителен, ‘непостоянен, глупо `тщеславен и пылок, как все бесхарактерные люди. Я не храбр. Я неаккуратен в жизни и так ленив, что празлность сделалась для меня почти неодолимой привычкой. Я умен, но ум мой еще ни на чем не был основательно испытан. У меня нет ни ума практического, ни ума светского, ни ума делового. Я честен, то есть я люблю лобро, сделал привычку любить его; и когла отклоняюсь от. него, бываю неловолен собой и возвращаюсь к нему с удовольствием, но есть вещи, которые я люблю больше лобра— славу. Я так честолюбив, и так мало чувство это было `уловлетворено, что часто, боюсь, я могу выбрать межлу славой и ‚добролетелью—первую, ежели бы мне пришлось выбирать из них» 66. 57 П. Опыты в области романа. 1: р Основной пафос мололого Толстого —отрица- ниё романтических шаблонов, как в области стиля, так и в области жанра. Он не лумает о фабуле, не` заботится о выборе героя. Романтическая повесть с центральной фигурой тероя, с пери- петиями любви, ссзлающими сложную фабулу, с лирическими, условными пейзажами—все это не в его лухе. Он возвращается к самым про- стым элементам —к разработке леталей, к«х ме- лочности», к описанию и ‘изображению людей и вещей. В этом смысле Толстой отходит от линии «высокого» искусства и с самого начала вносит .в свое творчество упрощающую тенлен- цию. Отсюда — напряженное самонаблюление и самоиспытывание, отсюла же—забота о наибо- лее непосредственной перелаче ‘своих ощуще- ний, стремление освободиться от всяких тра-- лиций. Характерна в этом отношении одна его фраза в дневнике: «Людям, которые смотрят на вещи с целью записывать, вещи прелста- вляются в превратном виде; я это на себе испытал.» Толстой пристально разглядывает себя и мир, чтобы лать. новые формы восприятия лушевной` жизни и приролы. Естественно по- этому, что первые формальные проблемы, кото- рые он ставит себе, суть проблемы описания, а не повествования, проблемы стиля, ‘а не компо- зиции, не жанра. р . 58 Б связи с этим общим устремлением его по- этики возникает и вопрос о «генерализации». Он— не. рассказчик, так или иначе связывающий. себя с своими героями, а посторонний, зоркий наблюдатель и лаже экспериментатор. Личный тон его должен быть лишен всякой эмоциональ- ‚ ной напряженности—он смотрит и рассуждает. Теоретические «отступления» —необхолимый эле. менф его поэтики; нарочитая, резкая рассулоч- ность тона требуется ее основными предпо- сылками. Генерализация ‘укрепляет позицию автора, наблюлающего со стороны—она лолжна быть фоном, на котором: выступают парало- ксальные в своей резкой мелочности летали душевной жизни. - Основы хуложественного метода опрелелены Толстым уже в ранних дневниках. Но не сразу найдены формы—весь периол ло «Войны и мира» есть периол’ не столько достижений, сколько исканий. ВБ «Детстве» Толстой произволит впе- чатление готового, законченного писателя, но только потому, что здесь он еще очень осто-. рожен и лаже робок—ему нужно еще убедиться, ’что он может написать «хорошую» вещь. Харак- терно поэтому, что именно после «Детства» на- ступает периол этюдов и опытов, периол.мучи- тельных сомнений и борьбы. Неларом после «Детства» успех Толстого начинает палать, а к 60-м голам он считается почти забытым пи- сателем. Замысел автобиографического «романа», со- стоящего из описания четырех эпох жизни (Лет- етво, Отрочество, Юность и Молодость}, 6" орга- ничсски связан с основными хуложественными тенденциями Голстого. Ни о какой авантюрной схсме, хотя бы в духе Ликкенсовского «Давила Копперфильла», Голстой не лумает—это нелолжна. быть «история жизни», а нечто совсем лругее.. 59. о Вместо сцепления новелл или событий —сцепле- ние отлельных сцен. и впечатлении. Герой в старом смысле слова Толстому не нужен, по- тому что‘ему не нужно нанизывать события: Неларом задуманный роман лолжен был оста-. новиться на эпохе «мололости» —вопрос о конце, вообще, мало заботил Толстого; ему необхолимо было только ‘иметь перед собой некоторую перспективу. Личность героя комбинируетсЯ не- посредственно из самонаблюдения, из лнев- ников—это не «тип», лаже не личность, а’но- ситель генерализации, восприятием которого Толстой мотивирует мелочность описаний. Мате- риал романа не конструируется личностью Нико- _леньки, скорее наоборот—личность эта обу- словлена материалом. Характерно поэтому, что `после «Летства», гле Николенька есть лишь точка, определяющая собой линии восприятия и гле тгенерализация и мелочность ‘находятся В. состоянии равновесия, Толстой начинает терять интерес к своему роману. Хронологическое Ави- жение романа, по существу, совершенно ненужно Толстому—он никуда не ведет своего героя и ничего не хочет с ним делать. Необхолимость улелять все больше и больше внимания’ ето личности приволит-к нагромождению генерали- заций. Неудивительно, что в 1852 г. Толстой писал Некрасову: «Принятая мною форма автобиогра- фии и принужденная связь последующих частей с предыдущей так стесняют меня, что я часто чувствую желание бросить их и оставить 1-ю бес продолжения.» Особенно. характерно это указание на «принужденность» связи между частями. Личность Николеньки сама по себе, оче- видно, не была для Толстого нитью, естественно связующей. части романа. Самая «автобиогра- фическая» форма как бы потеряла смысл после «Летства», потому что обязывала к централи- .60 с ИЕ НЕЕ ЕВЕ ЕЕЕиЕЕЕЕИЕЕНЕЕЕНЕЕЕЕ ПЕСН СЕ зации материала, к его группированию вокруг личности героя, что совершенно не соответ- ствовало-хуложественным намерениям Толстого. Концентрация психологического материала во- круг одной личности вообще чужда Толстому. «Детство» оказалось не частью романа, а за- ‚ конченной, замкнутой в себе вещью. Работа нал «Детством» идет с конца 1851 г. ло серелины 1852 г. В это время он читает Стерна, Руссо, Тепфера и Диккенса. Связь межлу чте- нием и работой несомненна: «Тристрам Шендли» и «Сентиментальное путешествие» Стерна,‹ Испо- вель» Руссо, «Библиотека моего ‘АЯли» Тепфера и «Давид Копперфильл» Ликкенса—это запалд- `ные источники «Детства». Выбор этот очень не случаен—все эти вещи связаны. между собой определенной историко-литературной нитью. От Стерна к Тёпферу линия идет через Ксавье ле Местра—французского стернианца, автора по- вести «Путешествие вокруг моей комнаты». 6° Злесь повторены многие характерные лля Стерна приемы: пародирование сюжетной схемы, наме- . ренное затягивание рассказа философскими и' лирическими отступлениями, общий миниатюризм описаний (Кешта[еге!) и т. д, вплоть ло обра-- °щений к некой ]еппу и. сравнений с дялей Тоби из «Гристрама Шенли». Вместе с тем это— Стерн, проведенный через французскую традицию или- шенный многих специфически-английских черт. Тепфер выступает как последователь и ученик ле-Местра. На просьбу излателя прислать что- нибуль новое ле-Местр отвечал в 1859 г: «Я вижу такую. огромную разницу между теми прел- ставлениями о литературе, которые я составил себе в юности, и теми, которыми руководятся нынешние авторы, пользующиеся успехом у пуб- лики, что чувствую себя сбитым с толку... На- леюсь, что я убедил вас в своем бессилии при- 4 61 : О еииииииииииианиинаиии ии бавить что-либо к моему маленькому сборнику; од- зако желание ответить' на ваше доброе намерение побуждает меня послать вам вещицы, которые я только что получил и которые могли бы служить продолжением моих. Будучи не в состоянии прел- ложить вам веши, которых я не мог написать, ре- коменлую вам эти, которые я хотел бы написать.» ® Тёлпфер оказывается продолжателем младшей, связанной с ХУШ-ым веком линии французской литературы и воспринимается как контраст по отношению к романтикам. Сент-Бев так. и опре- леляет впечатление, произведенное его швейцар- _скими новеллами на Французских читателей: «Мы видели злесь образец, который лействи- тельно слеловало противопоставить нашим соб- ственным произвелениям, таким утонченным и таким нездлоровым.» 10 Характерна и очень близка к молодому Голстому вся литературная филиация Тепфера: Руссо, с которым он, по собственным словам, не расставался в течение двух или трех лет,*) Бернарлен лде- Сен-Пьер («Раш @ `Ушание»), Гольдемит {«Уксаг оЁ \акейе@») и наконеци тот же Франклин. Указывая на это возвращение Тёпфера к старой, как будто изжи- той литературе, Сент-Беёв прибавляет: «Олним словом, Гепфер начал как все мы; он отступил °назалд, чтобы лучше прыгнуть.» Соединение Тёпфера с олной стороны со Стерном, с лругой—с Руссо оказывается совер- шенно естественным и знаменательным для Гол- стого. Злесь—не простое подчинение инливи- луальному влиянию отдельного писателя, а твор- *) Ср. слова Толстого: «Я прочел всего Руссо, все два- днать томов, включая «Словарь музыки». Я более чем восхй- тпался имя боготворил его. В 15 лет я носил на шее мела- льон с его портретом вместо нательного креста. Многие страницы его так близки мне, что мне кажется я их написал сам» П. Бирюков—«Биография» 1, стр. 279. 62. а ео БОВЕ АИ ческое, активное усвоение целой литературной школы, близкой по своим художественным мето- лам намерениям молодого Толстого. Характерно, что и Диккенс усваивается Толстым только с той стороны, которая исторически связывает его со Стерном-—т. е., главным образом, раз- . работка леталей, общий миниатюризм описании. _ Весь этот круг чтения определяется основной тенденцией Толстого разрушить ‚романтическую поэтику со всеми ее стилистическими и сюжет- ными ` построениями. Поэтому прямых подра- жаний у Толстого нег—есть только усвоение некоторых художественных приемов, нужных для образования его собствённой системы. Например, Стерна Толстой называет своим любимым писа- телем и переводит его, но специфически-англий- ские черты Стерна чужлы ему «отступления тяжелы лаже у него.» Он воспринимает Стерна на особом фоне—английская тралиция сама по себе, стернаинство как таковое ему не. нужно. Ему важно в Стерне то, что усвоено было через ле-Местра и Тёпфером, —общая залущевность, «семейность» стиля, лопускающая обильное описание деталей, отсутствие сложных сюжет. —Ных схем, вольная композиция. Кроме того в Толстом, повидимому, лействовала и русская традиция, илушая от Карамзина, —опенившая -Стерна как автора не столько «Тристрама 1Шенли», сколько «Сентиментального путеше- . ствия» (Толстой сам указывал именно на это произведение и его переводил). Стерн-пародист, опрокилывающии привычные формы английского романа, был слишком чужд русской литературе, елва нашупывавшей почву для развития прозы. Отсюла—снецифически-русский Стерн, ‹чувстви- тельный» рассказчик трогательных историй Следы этой русской традиции можно вилеть в «Детстве» Толстого—хотя ‘бы в обращении к — г 65 читателям: , «Чтобы быть приняту в число моих избранных читателей, я требую очень немногого: чтобы вы были чувствительны, т. е. могли бы инода пожалеть от луши и лаже пролить не- сколько слез о воспоминаемом лицелкоторого вы полюбили от серлца, пораловаться на него и не стылились бы этого, чтобы вы любили свои воспоминания, чтобы вы были человек религиозный, чтобы вы, читая мою повесть; искали таких мест, которые задевают вас за серлце, а не таких, которые заставляют’ вас смеяться.» : | С другой стороны, в пределах самой русской литературы «Летство» Толстого было не олино= ким и не неожиланным. Начало такому автобио-. графическому роману, и именно описанию лдет- ства, положено было Карамзиным (опять встре- чаемся мы с этим именем) в его неоконченном «Рыцаре нашего времени» ‚(кстати—не окончен и «Тристрам Шенли», не окончен и роман Толстого}. Английский источник—и больще всего «Гристрам Шенли» Стерна—злесь несомненен: названия глав (особенно четвертой, «которая написана только для пятой»), игра слов, стиль непринужденной «болтовни», вставки («отрывок Графининой исто- рии»}, неожиланный перерыв письма («последних лесяти строк. мы никак не могли разобрать: они почти ‘совсем изгладились от времени»), наконец — упоминание о Стерне в первой главе {«Рожде- ние моего героя»): «Отец Леонов был русский коренной дворянин, израненной отставной капи- тан; человек лет в пятьдесят, ни богатой, ни убогой, и--что всего важнее—самой доброй че- ловек: олнакож нимало не схолный характером с известным дядею Тристрама Шанли—лобрый по- своему и на русскую стать». Интересно при этом, что Карамзин сознательно противопоста- вляет свой биографический роман романам исто- < 64 я - - * рическим, как вилно из вступления: «С некото- ‚рого времени вошли в молу исторические романы. Неугомонный род людей, который называется Авторами, тревожит свяшенный прах Нум, Авре= лиев, Альфрелов, Карломанов, и пользуясь исстари присвоенным себе правом (едва ли правым), вызы- вает древних Героев из их тесного домика (как „Говорит Оссиан), чтобы они, вышелши на сцену, забавляли нас своими рассказами. Прекрасная_ кукольная Комедлия!.. Я никогла не был ревност- ным последователем мол в нарялах; не хочу следовать и молам в авторстве; не хочу булить усопших велиханов человечества; не люблю, чтоб мои читатели зевали—и для того; вместо истори- ческого романа, лумаю рассказать романияескую историю моего приятеля». Эта смена историче2 ского романа романом ‘семейным или биографи- ческим повторяется и ко времени выступления Толстого. После Карамзина русская проза усту- ` пает свое место стиху, который к тридпатым годам лостигает расцвета. Гут— новая волна прозы и новое возрождение исторического ро- мана: Загоскин, Лажечников, Масальский, Ку- кольник, Полевой и др. Сюда же примыкают «Ка- питанская дочка» Пушкина и «Гарас Бульба» Гоголя. Рядом с этим является сложная, воспи- танная на стихотворных приемах, стилистически- изысканная проза Марлинского, которая к соро-. ковым годам лозревает ло прозы Лермонтова. Происходит перелом — меняются приемы, меняется материал. Возникает целая полоса биографиче- ^ ских повестей и романов, приводящая к «Детству» Толстого, к«Сну Обломова»:Гончарова, к «Семей-- ной хронике» и «Детским годам Багрова внука» С. Аксакова. Это замечают и современные кри- тики. Б. Н.. Алмазов писал в «Москвитянине» 1852 г.: «Нельзя не пораловаться, что в послед- нее время стало выхолить много романов и пс- 65 = В о оч ад ото рее О исиииииаииииитиииивизннняы вестей, имеющих предметом изображения лет- ского возраста». "'` Сам Толстой, прочитав номер «Современника», гле было напечатано его «Ает- ство», записывает в дневнике: «одна хорошая по- весть, похожа намоЕ Детство, но’не основательно». Это —. повесть Николая М. (П. А. Кулиш} «Яков Яковлич», 1? которая непосрелственно связана с его же повестью «История Ульяны Терентьевны»;. ‚ напечатанной раньше. Обе эти вещи по жанру, лействительно, очень близки к «Летству»; чув- ствуется связь С английской литературой, осо- бенно с ДЛиккенсом—хотя бы в названиях глав, совсем в лухе «Лавила Копперфильла»: «Что за лицо Ульяна Терентьевна», «Мечта моя не скоро, но всетаки осуществляется», «Я приобретаю права тражланства в семействе Ульяны Герентьевны», _ «На светлом. горизонте показывается туча», «Ули- вительные открытия, сделанные мною В Якове Яковличе», «Я лелаю открытия, еще уливитель- нейшие» и т. д. Повторяются традиционные Аля этого жанра мотивы—скучные занятия арифме- тикой, любимая книга, от’езл в город для учения. Повесть тоже _‘противопоставляется сюжетным вешам как нечто другое: «Рассказ мой сложился так, что слелался похож на начало повести. Я боюсь, чтоб читатель не позабыл, что я обещал ему, и не стал ожидать от меня развития завязки на общем основании повестей и романов». Он пишет биографию и потому булет говорить о самых обыкновенных обстоятельствах жизни, о самых -простых поступках, обо всех мелочах домашнего быта. «Я бы желал; пишет автор, быть ‘с моим читателем в самых искренних отношениях, чтобы речь моя была лля него полобна тихим беселам в небольшом кружку близких людей, за вечерним чаем, когда лневные заботы кончены, когда чув- ствуешь себя обеспеченным от всякого тягостного . лела и когла ловерчивым излиянием чувств ВоЗ- 66 1 награжлаешь себя за лневное принуждение в сно- шениях с чуждыми нашей натуре люльми. Только в таком расположении луши образ Ульяны Те- `‘рентьевны представился бы ему в. той меланхоли- ческой прелести, в какой он мне представляется». Еще в 1850 г. Толстой хотел написать повесть «из окна», которая, очевилно, лолжна была со-_ _ стоять из летального описания различных сцен, связанных межлу собой лишь местом и способом наблюдения. Замысел этот возник у него, ве- роятно, не без‘связи с чтением Стернаи Тепфера. Б повести Гёпфера окну, как наблюлательному. пункту, отводится очень значительная роль. Жюль проводит целые часы у окна, наблюлая и раз- мышляя; так мотивируется рял отлельных опи- саний, сменяющих друг друга: больница, церковь, фонтан, кошки, всевозможные уличные. сцены «и это лишь маленькая доля тех чудес, которые! можно вилеть из моего. окна». В Стерне и _Тёп- фере Голстому нравится именно эта сосрелото- ченность на леталях, эта интенсивность наблю- ления, лелающая описание самоценным. В «Лет- стве». он, по собственным его словам, «небыл самостоятелен" в формах выражения». Дей- ствительно, здесь мы видим не только общутю тен- ленцию к изображению деталей, но и сентимен- тально-меланхолический тон, усвоенный Толстым из чтения Стерна и Тепфера. Типична в этом отношении глава ХУ —одно из-лирических отсту- — плений: «Вернутся ли когла-нибуль та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила ‘веры, которыми облалаешь ‘в ‘детстве? Какое время может быть лучше того, когла лве лучшиё добро- летели—невинная веселость и беспредельная пог требность любви —были единственными побужде-. ниями в жизни? Гле те горячие молитвы? гле лучший длар—те чистые слезы умиления? Прилетал ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы эти и 67. й й навевал сладкие грезы неиспорченному, детскому воображению. Неужели жизнь, оставила такие `тяжелые следы в моем сердце, что навеки отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели остались одни воспоминания?» Это— почти словарь Карам-. зина или Жуковского. Аналогичны: отступления и у Гепфера: «Свежее-майское утро, ‚лазурное `’небо, зеркальное озеро, я вас вижу и теперь, Но... скажите мне, кула левались вап! блеск, ваша чистота, та прелесть бесконечной радости, таин- ственности, надежды, какие вы возбуждали во мне?.. Как верно. нежно и искренно серлце, пока оно чисто и мололо «Детство» сцепляется не лвижением событий, образующих фабулу, а последовательностью раз- личных сцен. Последовательность эта обусловлена временем. Гак вся первая часть «Детства» пред- ставляет собой описание ряда сцен, ‘сменяющих друг друга в течение одного дня—с утра ло вез чера, по лвижению часовой стрелки: пробуждение, утренний час, у отца в кабинете, урок, обед, охота, игры и т. ^л. Время злесь играет роль лишь внешнего нлана, —его лвижение`поэтому не ощу> щается. Мараллельно с этим совершается перехол из комнаты в комнату — события первой части почти не выходят за пределы этого ограниченного. ` пространства. Такая концентрация материалаяви- лась естественным результатом стремлений Гол- СТОГО К; «мелочности», к разработке описаний. Но при такой тенленции неизбежно вставал вопрос о выборе и расположении подробностей. Чем болыне освобождал себя Толстой. от. сюжетной схемы, тем труднее было решить проблему ком- позиции. В. этом отношении текст «Детства». подвергался значительным. перелелкам. Первая часть была закончена в конце 1851 г., но Толстой еще. несколько раз.возвращается к ней—еокра- щает и вставляет новое. 22-го марта 1852 г. он 68 записываёт в лневнике: «Не прололжал повесть частью от того, что я сильно начинаю сомневаться в достоинствах первой части. Мне кажется Слиш- ‘ком подробно, растянуто и мало жизни». Инте-. ресно, что особенно затрулнял` Толстого вопрос © «втором дне». Масштаб первой части с его мел- кими долями одного дня, определял собою и лаль- нейшее; но описывать’ второй день, наполняя его новыми полробностями, расположенными втом же` временном порядке, было бы слишком скучно. -Какие-то наброски этого второго дня- были, по- ВИлИмМОМу, слеланы — и ‘вот Голстой записывает 27-го марта: «Завтра буду переписывать... и облу- `` маю второй лень; можно ли его исправить или нужно совсем бросить? Нужно-без жалости уничто- жать все местанеясные, растянутые, неуместные, олним словом неуловлетворяющие, хотя бы они были хороши сами по` себе». Первый лень полвер= гался тоже болыним сокращениям, как вилно из _ сравнения журнального текста («Современник» . 1852, т. ХХМ) с одной из первоначальных релак- ций, опубликованной С. А. Толстой*в ее излании; характерно, что в это время Толстой особенно старается сокращать и ‘уничтожать отступления — нет в последнем тексте’ описания трех способов, какими помещик. избавляется от гонений со сто- роны соседей (тл. Х}, нет длинного рассуждения о музыке гл. Хит л ? 2 - В связи с проблемой второго лня в дневнике есть одна интересная запись .(от 10-го апреля), очень неясная по форме, но все-же понятная на фоне общего хола размышлений: «принялся за роман; но написав лве` страницы —остановился, потому что мне ‘пришла мысль, что ‘второй: лень не можег быть хорош без интереса, что весь роман похож на драму. Не жалею, отброшу завтра все лишнее». Это, повидимому, значит: компози- ция романа, чтобы он был интересён, должна га =. - - 69 быть драматической — поэтому второй лень не может быть’бписательным, как первый, а должен служить лишь переходом к дальнейшему; отсюда ‚ вывод —отбрасывать все лишнее. В конце концов: Толстой, очевидно, решил совершенно уничтожить второй день — осталась только олна глава (ХГ\/), ‚описывающая от’езд в Москву и образующая, вместе со слелующей, кониовку для первой части. Получается нечто вроде замкнутого акта, -по- строенного на временной послеловательности первого дня. Первоначальный масштаб определил собой построение второй части (гл. ХУ1-ХХИУ)— она состоит тоже ‘из описания олного дня (име- нины бабушки). Последние главы (ХХУ — ХХУШ) образуют финал, при чем гл. ХХУШ—воспомина- ния о смерти Натальи Савишны — лирически за= мыкает вторую часть меланхолическим вопросом и в этом смысле аналогична гл. ХУ-и: «Иногла я молча останавливаюсь между часовней и черною решеткой. В луше моей влруг пробужлаются тя- желые воспоминания. Мне приходит мысль: не- ужели Прови\ение для того только соелинилоб` меня с этими лвумя существами, чтобы вечно заставить сожалеть о них?..» *). Все это указывает на стремление Голстого-- сообщить композиции повести возможную строй» ность. Его беспокоило отсутствие лраматического «интереса», т. е. отсутствие внутреннего лвижб- ния, сцепляющего все отдельные сцены. Бместо ‚сюжетной схемы, собою определяющей приемы развертывания материала, мы находим нечто лру- гое. Гема матери, проведенная через всю повесть (начиная с вылуманного сна о смерти матери и кончая действительной ее смертью), служит как *) Ср. последние фразы гр. ХУ: «Неужели жизнь оставила такие тяжелые‘ слелы в моем серлце, что навеки отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели остались одни воспо- минания?» / ® 709 бы лейт-мотивом, лирически-стягивающим по- весть воедино. Напряжением и развитием этого лейт-мотива определяются ее главные, в кон-, структивном смысле, ‹ моменты — конец первой. части (гл. ХМ - ХУ) и финал. Выше было уже . указано на соответствие гл. ХУ-И. и послелней— действительно, они корреспонлируют друг с дру-. гом, как лирические повторения в‘уларных ме- стах поэмы или как рефрены: в стихотворении. - Это-—главные лирические уларения всей повести, из которых второе, как финал, сильнее первого. Глава, описывающая разлуку (ХУ), сосрелоточи- вает в себе лирическое напряжение первой части и’ калансирует меланхолическим отступлением. (гл. ХУ). Совершенно ту же композиционную роль: по отношению ко второй части, а вместе с тем и ко всей повести, играют главы, описывающие ‚ смерть матери, причем и злесь повесть не просто обрывается, а калансирует главой о смерти На- тальи Савишны, написанной в сентиментальнс- / меланхолическом тоне и как бы разрешающей трагический диссонанс прелылущей главы: По-, строение оказалось не драматическим, а лири- ческим, что и характерно для Толстого этой эпохи, воскрешающего традиции Руссю и Стерна и илу- щего по следам Тёепфера. Особенно хараклерно, что смерть матери (вообще товоря—тралицион- ный. мотив «первого горя») не служит сюжетным . узлом, как смерть отца в «Давиле Копперфильле», а образует финал, мотивируя остановку повести. Так преололена текучесть автобиографической формы, развернутой не как «история летства», а как. ряд отдельных. ‘сцен, расположенных по мелким лелениям временного масштаба. Исчерпы- вающее описание лвух лней с соответственными концовками—вот все «Детство». Толстому незачем было и даже невозможно было развертывать свой материал на большом. \ 71 иажикы анны промежутке времени, Как это сделано о’ «Да- виде Копперфильде». Никакого авантюрного плана. в залуманном романе нет, Николенька— —не «ге- рой». Более того, Николенька-и не Личность. Илея «романа» в четырех частях явилась у Гол- стого не из желания изобразить психологи- ческое развитие опрелеленной личности с ее` типически-индивилуальными особенностями, а из ‚ потребности в «генерализации», в олвлеченной программе. Толстому вообще необходим двойной масштаб: один — мелкий, долями которого опреле-. ляются летали’ лушевной и физической жизни, другой — крупный, которым измеряется весь ‘массив произвеления. Наложением одного на другой обусловлена композиция его вещей. Отсюла—потребность в больших формах, отсю- ла—в самом начале вопрос. о- сочетании генера- лизации с мелочностью’ Это сочетание во всей силе и своеобразии развернулось ‘в «Войне и. мире», но залумано уже в первом романе. В. «ЛАетстве» Николенька—лишь «окно», через ко- торое мы смотрим на сменяющийся рял сцен и лин. Внимание Голстого. сосредоточено здесь. на «описательстве», на «мелочности» — восприя- тием ребенка мотивируется конкретность и резкость леталей. Связь сцен—совершенно внеш-, 'няя: кажлая сцена исчерпывается ‘ло конца и механически уступает место слелующей. «Неса- ‘мостоятельность» Голстого сказывается, глав- ным образом, в том, что эта основная хуложе- ственная тенденция окутана здесь сентимен- тально-меланхолическим тоном, от которогоТол- стой и освобожлается после «Детства». Перед нами—мир, рассматриваемый в микро- скоп. Подробно описываются позы и жесты-— тралиция, илущая от Стерна, но злесь прием этот. мотивирован летским. восприятием. Нико- ‚ леньки. Карл Иванович сидит подле столика: «в 72 олной руке’он лержит. книгу, ‘другая покоится на ручке кресел»; матушка «сидела в гостиной — И разливала чай; ‘олной` рукой она прилержи- вала чайник, длругою—кран самовара, из кото- рого вода текла через верх чайника на поднос.» Отец подергивает плечем, приказчик Яков вертит ‘пальцами. Иногла жесты и лвижения разлагаются на отдельные Моменты, параллельно разговору, и’ образуют целую систему. Так перелан разговор отца с матерью. за обеленным столом: «Передай мне, пожалуйста, пирожок», ‘сказала она. «Что, - хороши ли они нынче?» —«Нет, меня сердит», про- лолжал папа, взяв в руку пирожок, но’ держа на таком расстоянии, чтобы татап не могла достать _ его,—«нет, меня серлит, когла я вижу, что: люди умные и образованные влаются в обмам» И он ударил вилкой по столу.—«Я тебя просила ` передать мне пирожок», повторила она, иротя- гивая руку. «И прекрасно лелают», продолжал пала, отодвигая руку, «что таких людей сажают в полицию. Они приносят только ту -пользу, что расстраивают и без того слабые нервы неко- торых особ», прибавил он с улыбкой, заметив, что. этот разговор очень: не нравился матущке, и подал ей пирожок» (гл. У). Аналогичный этому прием есть и в «Отрочестве», при описании урока. «Потрулитесь мне сказать что-нибуль о крестовом походе Люловика Святого», ‘’ска- зал он, покачиваясь на стуле и задумчиво гляля себе пол ноги. «Сначала вы мне ска- жите о причинах, побуливших короля фран- цузского взять крест», сказал’ он, поднимая брови`и указывая пальцем на черниленицу, «потом об’ясните мне общие характеристические черты этого похода», прибавил он, делая всею киствю Овижение такое, как будто хотел пойматв что- нибудб, ` «и наконец влияние этого ‘похола на европейские госуларства вообще», сказал он, 75 = падет ет ниве та ударяя тетрадями по левой стороне стола, «на французское королевство в особенности», за. ключил он, ударяя по правой стороне стола и склоняя. голову направо.» (Гл. Х Так же подробно ‚ описываются животные, насекомые (муравьи, которых наблюлает 'Николенька — ср. майского ` жука у. Тёпфера). Рядом с этим-—летали лушев- ‘ной жизни, которая. прелстает не в виде слит- -ного потока, а в виде нескольких слоев. Полу- чаются парадоксальные сочетания, несовпадения (оксюморон), которыми нарушается канон типи- ческого; обобщенного изображения лушевной жи- зни. Внимание перехолит от личности к самым. лушевным состояниям, к их составу. Дело злесь, конечно, не в «реализме», не в психологиче- ской «верности» (и то, и другое предполагает ‘общеизвестным об’ективное солёржание лушев- ной жизни, что неверно), а в новой: затруднен= ности хуложественного` восприятия, в обно- влении материала, ставшего банальным и потому хуложественно неощутимым. В «Детстве» Тол- стой связан мотивировкой самонаблюдения (не- ларом он жаловался на то; что «автобиографи- ческая» форма стесняет его), но полготовленный лневниками метод уже налицо: «Выехав на большую дорогу, мы увилали белый платок, которым кто-то махал с балкона. Я стал махать своим, и это движение немного успокоило меня. Я’ продолжал плакать, и мыслё, что слезы мои доказывают мою чувствителеноств, доставляла мне удовольствие и отраду» (гл. ХУ): Тут-сразу два слоя чувств, паралоксально соелиняющихся в одно. В другом месте еще. характернее: «Вспо- миная теперь свои впечатления, я нахожу, что только одна эта минута самозабвения была настоящим горем. Прежде и после погребения я не переставал плакать и был грустен, но мне совестно вспомнить эту грусть, потому что к 74 58: ней всегла примешивалось какое-нибудь само- любивое чувство: то желание показать, что я огорчен. больше всех, то заботы о действии, которое я произвожу на других, то бесцельное любопытство, которое заставляло делать наблю- ления нал чепцом Мими и лицами присутствую- щих. Я презирал себя за то, что не испытываю исключительно одного чувства горести, и старался скрывать все другое: от этого печаль моя была неискренна и неестественна.. Сверх того, я исиы- тывал какое-то наслаждение, зная,!' что я не- 6446тлив;, старался возбуждать: сознание несча-. стия, и это эгоистическое чувство больше других заглушало во мне истинную печаль» (гл. ХХУП). Это—тот самый прием, которым Толстой рас- слаивал собственную лушевную жизнь в днев- = нике. Элесь есть некоторое ролство и’с Диккен-` сом; в «Давиле Копперфильде» есть аналогичное место—тем `более близкое, что речь илет»тоже о смерти матери (гл. 1Х: «Когла м-с Крикль `оставила меня ‘олного, я стал на стул и при- нялся смотреть в зеркало, чтобы удостовериться, в какой мере глаза мои раскраснелись от слез, как сильно выражалась печаль на моем лице. Я рассуждал, неужели этим временем истощи- лись все мои слезы и не осталось больше ни одной капли? Это было бы весьма прискорбно, потому что лома, куда вызывают меня на похо- роны, я все-же должен был плакать при гробе моей матери. Потом мне показалось, что во всей моей физиономии. распространилась какая-то важность, бывшая следствием моей тоски, и я убедился, что товарищи должны теперь почув-. ствовать ‘ко мне особенное уважение. Ничего, конечно, не могло быть искреннее моей детской. грусти; но я` помню очень хороше, что эта сано- витая важность, распространившаяся на моей фи- — мии, внушала мне ИО удовольствия, когла - 75 ] й | и. ] Е екетоииииииииия к вечеру я вошел на рекреационную ‘площалку, между тем как товарищи мои были в школе.» Иногла Толстой сам, повидимому, нахолил такой анализ чрезмерным —особенно в том виле, -как он осуществлен в «Детстве»: «Мне пришло на мысль’ (пишет он в дневнике 11-го мая 1852? г.), что я очень был похож в своем литера-. турном направлении этот тол на известных люлей (в особенности барышень}, которые во всем хотят вилеть какую-то особенную тон- кость и замысловатость.» В современной Тол- стому критике упрек в чрезмерности анализа и в мелочности описаний повторяется почти всеми. Особенно характерен в этом отношений отзыв К С Аксакова. Он находит, что В автобиогра- - фическом романе Толстого «описание окружа- ‚ющей жизни доходит иногла ло невыносимой, ло. приторной мелочности и: подробности», ;и что анализ его «часто полмечает мелочи, которые не стоят внимания, которые проносятся по душе как легкое . облако, без следа; замеченные, улержанные анализом, они получают большее значение, нежели какое имеют в самом деле, и от этого становятся неверны. Анализ в этом случае становится микроскопом. Микроскопи- ческие. явления. в луше существуют, но если’вы увеличите их в, микроскоп и так оставите, то нарушится мера отношения их ко всему окру= жающему, и, ‘булучи верно увеличены, они ле- лаются. решительно неверны, ибо им прилан новерный об’ем, ибо нарушена общая мера жизни, _ее-взаимное ‘отношение, а эта мера и соста- вляет действительную правлу Итак, вот опасность анализа; он, увеличивая микроскопом, со всею верностью, мелочи душевного мира, прел- ставляет их потому самому в ложном виде, ибо в несоразмерной величине.... Наконец, анализ может найти и то в человеке, чего в нем вовсе нет; 76- устремленный тревожно взор. в самого себя часто видит призраки’и искажает’ свою соб- ственную лушу.» 13 Осужлающий Аксаков, ко- нечно, горазло более прав, чем беспринципные почитатели Толстого, тверлящие о «реализме». `Независимо’ от- оценки, Аксаков совершенно | верно уловил «ломинанту» Голстовского метода— д —_ Нарушение психологических пропорций, уста- ой новку на «мелочность»: Г Отступая от обобщенной характеристики, — . от изображения устойчивых типов, Толстой раз- | -вертывает полробности движений, жестов, инто- й наций и т. л. При этом действующие лица не } выступают сразу, а прохолят через ряд сцен: Карл Иванович в детской, в тостиной, в каби- нете отца, ` отец и Яков, отец и мат итл Образы как бы расщеплены, протянуты через ` и всю повесть и проведены сквбзь восприятие й Николеньки. Нонеобхолимость мотивировать каж- лое описание восприятием Николеньки («форма ‚автобиографии») стесняет Толстого. Иногла’он отступает от нее и делает описание с точки зрения взрослого, как бы по воспоминаниям (ха- рактеристика Якова, Натальи’ Савишны, _отна, кн. Ивана Ивановича), иногда же, чтб особенно интересно, происходит выпадение из мотивировки, ты лишний раз показывающее, что ‘личность Нико- | еек ЕВЕЕЕЕЕЕЕ леньки сама по себе играет служебную роль. В’ тл. Х! описывается факт, который остается вне Г восприятия Николеньки (Карл Иванович в каби- ЕР нете отца), но. описание сделано так, как `булто он слышит и вилит—более того, есть летали, которые не могли бы быть: мотивированы лаже | восприятием Николеньки. Николенька силит в | гостиной и дремлет, Карл Иванович проходит . | мимо него в кабинет отца: «Его впустили и дверь = - , опять захлопнулась. «Как бы не случилось какого- > | нибуль несчастья, —полумал _я:—Карл Иванович 77 № рассержен:. он на все готов»... Я опять залре- мал.... Ройля в кабинет с записками в руке и с приготовленною речёю в голове, он намеревался *) красноречиво изложить перел папа все неспра- велливости, претерпенные им в нашем ломе; по когла он начал говорить тем же трогательным `голосом и с теми же чувствительными интона- циями, которыми он обыкновенно ликтовал нам, его красноречие полействовало сильнее всего на него самого: «Как ни грустно мне будет рас- ` статься с детьми», он совсем сбился, голос его залрожал, и он принужден был лостать из кар- . мана клетчатый платок. — «Да, Петр Але-_ ксанлрыч, —сказал он сквозь слезы (5710г0 места совсем не ‘было в приготовленной речи)—я так’ ‘привык к детям, что не знаю, что булу делать без них. Лучше я без жалованья булу служить вам, =-прибавил он, одной рукою утирая слезы, а лругою полавая счет.» Общие характеристики, к которым иногда при- бегает Голстой в’«Детстве», очень своеобразны: в них, как будто без особенного плана и без внутренней связи, сообщается ряд свойств, при- сущих ‘описываемому лицу: «Большой, статный. рост, странная, маленькими шажками походка, привычка подергивать плечом, маленькие, всегла. улыбающиеся глазки, болыпой -орлиный нос, Неправильные губы, которые неловко, как-то неприятно складывались, недостаток в произно- шении —пришепетывание, большая во всю голову лысина,—вот наружность моего отца, с тех пор как я его запомнил, -наружность, с. которою он умел не только прослыть и быть человеком а Боппез юнипез, но нравиться всем без исклю- : *) Курсивом я отмечаю места, которые стоят вне всякой мотивировки и обнаруживают стремление Толстого совер- шенно освободиться от нее. 73 —_ чения—люлдям всех сословий, в особенности же тем, которым он хотел нравиться. Онумел взять верх в отношениях со всяким. Не быв никогла человеком очень большого света, он всегда волился < людьми этого круга, и так, что был уважаем. Он знал_ ту крайнюю меру гордости и самона-^ деянности, которая, не оскорбляя других, возвы- шала его в мнении света. Он был оригинален, но _ не всегла, а употреблял оригинальность как сред- ство, заменяющее в иных случаях светскость или богатство... Он так хорошо умел скрывать от других и улалять от себя известную всем темную, наполненную мелкими лдосадлами и огорчениями, сторону жизни, что нельзя было ‘не завидовать ему. Он был знаток всех вещей, лоставляющих улобства и наслаждения, и умел пользоваться ими... Он, как и все бывшие военные, не умел ` олеваться по-молному: но зато он одевался оригинально и изящно: всегла очень широкое и легкое платье, прекрасное белье, большие отво- роченные манжеты и воротнички... Он был чувствителен и лаже слезлив... Он любил музыку...» ит. л. Бесконечное, количество раз повторяется олна и та же форма—‹«он был», и получается впечатление какого-то случайного нагромождения фактов— мелких и крупных, важ- ных и несущественных. Кажется, что самого главного, 'об’елиняющего. все эти черты, не гово- рится. Толстой разглялывает человека со всех сторон, почти ошупывает его. Неларом еще в дневнике он залумывался нал ‘проблемой порт- рета: «описать человека собственно нельзя... Говорить про человека: он человек оригинальный, лобрый, умный, глупый, последовательный и т. д.— - слова, которые не лают никакого понятия о чело- ‘веке, а имеют претензию обрисовывать чело- века, тогла как часто: только сбивают с толку.» Эта мысль мельком повторяется и в обращении у ь о 79 к читателям перел «Детством»: «Трудно, и лаже мне кажется невозможным, разлелять люлей на умных и глупых, добрых‘ и злых.» И Толстой действительно. избегает такого рода обобщений. В позлнем дневнике (1898 Г.) ‚Толстой. говорит очень определенно: «Как бы хорошо написать художественное произведение, в котором бы ясно высказать текучесть человека: то, что он, он один и тот же, то злолей, те ангел, то мудрец, то идиот, то силач, то бессильнеишее существо». "*- В «Воскресении» это отчасти и выполнено— так мотивируется повеление Нехлюдова:» «Одно из.самых обычных и распространенных суеверий то, что каждый человек имеет олни свои опре- деленные свойства, что бывает человек хобрый, злой, умный, глупый, энергичный, апатичный: и ТА. "Люди не бывают такими... Люди как реки: вола во всех одинаковая и везде одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то. широкая, то тихая, то чистая, то холодная, ‘то мутная, то теплая. Так и люди. Кажлый человек носит в себе. зачатки свойств людских, и иногла проявляет одни, иногла другие, и бывает часто не похож на себя; оставаясь все одним и самим ` собою» (Гл. ЦХ). Это, очевидно, одно из любимых утверждений Толстого—одна из «генерализаций», ‘которой мотивируется художественный прием: его острие направлено против типизирующего канона.-В этом смысле. личностей у Толстого нет. Он оперирует всегда‘ целой. массой лиц, из которых кажлое выступает не само по себе, а на фоне других, и часто соелиняет в себе противо- `речивые свойства. Неларом еще в старой кри- тике указывалось на то, что «произведения его весьма во многом и весьма резко отличаются от чисто -психологических концепций» и что. «в его ‘созданиях мы не найлем вполне цельных характеров, не найлем чистых психологических `` 80 : = Е Ре типов 74.» Личности Толстого всегла парало- ксальны, всегла изменчивы и полвижны. Это и необхолимо Толстому, потому что произведения его строятся не на характерах, не на «героях», как носителях постоянных свойств, которыми определяются их поступки, а на резких изобра- жениях лушевных состояний, на «лиалектике луши», по выражению олного критика: «Психоло- гическии анализ может принимать различные направления: одного поэта занимают всего более очертания характеров; другого — влияние обще» ственных отношений и житеиских столкновений на характеры; третьего — связь чувств с лей- ствиями, четвертого — анализ страстей; графа Толстого всего более—сам психический процесс, его формы, его законы, диалектика луши, чтобы выразиться определительным термином... Осо= бенность таланта графа Толстого состоит в том, * что он не ограничивается изображениями резуль- татов психического процесса: его интересует. самыи процесс, —и елва уловимые явления этой внутренней жизни, сменяющиеся одно ^ругим с чрезвычайиною быстротою и неистощимым разнообразием, мастерски изображаются графом. Толстым.» 75 2 а БВ книге, главная залача которой— установить систему художественных приемов Толстого в ее постепенном развитии, ‘нет надобности так же нолробно говорить об «Отрочестве» и о «Юности». Продолжение автобиографического романа инте- ресует Голстого все меньше и меньше. Еще во время работы над «Детством» Толстой записы- вает в дневнике (16-го мая 1852 г.}: «оно (Лет- ство) мне опротивело ло крайности.» Выше уже приволилась цитата из письма его к Некрасову — - 81 лействительно, «Летство» оказалось замкнутой в себе вещью, не требующей продолжения. На- чинается период колебаний — Толстой сам чув- ствует, что именно: после «Детства» наступает лля него серьезный и ответственный момент. В письме к Некрасову он выражает это чувство в такой форме: «Я` слишком самолюбив, чтоб написать лурно; а написать еще хорошую вещь елва ли меня хватит». «Отрочество» закончено только в 1854 г., а «Юность» —только в 1857 т. Толстой убеждает сам себя в том, что роман нало продолжать, потому что «как роман человека умного, чувстви- тельного и заблудившегося, он булет поучителен», _ но внимание его уже отвлечено другими замыс- лами, горазло более характерными для хуло- жественных исканий Тохстого. «Отрочество» еще тесно примыкает к «Детству» и во многом по- вторяет его; «Юность» превращается в бесфор- менное накопление материала—выросший Нико- ленька не превращается в «героя» и не способен об’елинить собой роман. Внутренняя потребность В больших формах сталкивается с отсутствием художественной зрелости. Характерен поэтому перехол Толстого от «Детства» к этюлам, к очер- кам, хотя и разрабатываемым на фоне тен- ленций к болыному «роману». Еще во время работы нал «Летством» появляются замыслы маленьких рассказов. Чеченен Балта расска- зывает ему «драматическую и занимательную историю семейства Джеми. Вот сюжет для Кав- казского рассказа... Очень хочется мне начать коротенькую кавказскую повесть, но я не по-. ‘зволяю себе этого: слелать, не окончив начатого труда» (т. е. «Дегства»} Дальше упоминается про какую - то историю немца: «Вся эта история очень забавна и трогательна. Мне очень захо- телось написать ее, и я вспомнил об олном из 82 лучших дней моей жизни: поездка из России на Кавказ. Меня поразила ясность воспоминаний». - Но маленькая, «драматическая» или «трогатель- ная», новелла—не в лухе Голстого. Вместо коро- теньких повестей естественно возникает общая программа «очерков Кавказа», выполненная по- том частями в «Набеге», в «Рубке леса», в «Казаках». Характерно, что. история семейства Ажеми вошла в «Набег» лишь в качестве малень- кого эпизола. Программа этих «Кавказских очер- ков» вбирает в себя все `отлельные- впечатления и эпизоды, разлеляясь на три основные части: «1) Нравы, народ: а} История Сал... 6 Ь) Рассказ Балты, с) Поезлка в .Мамакаи-Юрт. 2) Поездка на море: а) История немца, Ь} Армянское упра- вление, с) Странствование кормилицы. 3} Война: а} переход, Ь) лвижение, с) что такое храбрость?» Сюла же присоединяются потом рассказы Япишки — об охоте? о старом житье казаков, о его положении в горах. Рялом_с этим возникает другой, чрезвычайно характерный замысл— «догматического» романа. Разочарование в романе из четырех эпох жизни приводит его к мысли о «романе русского поме- щика», в котором он не будет связан условиями автобиографической формы и развернет свой двойной масштаб—генерализацию и мелочность. Как раз в это время он занят усиленным чте- нием Руссо и опрелелением различных нравствен- ных и религиозных понятии. Записи этих раз- мышлений принимают, как всегла у Толстого, ° вил внутренних монологов, обнажающих «диалек- тику-луши»; фиксируется самый процесс мысли, ее движение, сжатые формулы тут же разру- шаются наплывающими вопросами и возраже- ниями: «Как глупо! А казалось, какие прекрасные были мысли! Я верю в добро и люблю его, но что указывает мне его—не знаю. Не отсутствие ли 85 Е НР и личной пользы есть признак добра? Но я люблю добро потому, что оно приятно, следовательно оно полезно. Го, что мне полезно, полезно для чего-нибуль и хорошо только потому, что хорошо, сообразно со мной. Вот и признак, отличающий голос совести от других голосов. А разве это тонкое различие, что хорошо и полезно (а куда я лену приятное), имеет признак правлы —ясность?2 Нет. Лучше делать добро не зная, — почем я его знаю,—и не лумать о нем. —Невольно скажещь, что величайшая: мудрость есть знание того, что ее нет... Хочется мне сказать, что делать лобро— лавать возможность другим делать то же, отстра- нять все препятствия к этому—лишения, неве- жество и разврат... Но опять нет ясности. Вчера меня останавливал. вопрос: неужели удо- вольствия без пользы лурны? Нынче я утверж- лаю это... Скептицизм ловел меня ло тяжелого. морального положения... Чеужели я не вывелу понятие о Боге так же ясно, как понятие о лдо- бролетели? Это теперь мое сильнеишее жела- НИЕ». Уже в этот начальный периол хуложествен- ная работа временами обесцевивается в глазах Толстого, потому что не имеет ясной практиче- ской цели: ` «пробовал писать, не идет. Видно, прошло время лля меня переливать из пустого -в порожнее. Писать без цели и належлы на пользу решительно не могу». Уже злесь—заро- дым постоянных «кризисов» и «остановок», ко- торые проходят через всю историю творчества Толстого и сопровождают почти кажлое его ло- стижение. Уже злесь он смотрит на свою лите- ратурную работу как на временное занятие и залумывается о том, что булет лелать после: «Решительно совестно мне заниматься такими глупостями, как мои рассказы, когла у меня на- чата такая чудная вешь как «Роман помещика». 84 _ / Зачём деньги, дурацкая литературная извест- ность? Лучше с убеждением и увлечением писать хорошую и полезную вещь. За такой работой никогла не устанетщь. А когла кончу, только была бы жизнь и добродетель, —лело найлется... В романе своем я изложу зло правления Русского, и ежели наилу его уловлетворительным, то по- свящу остальную жизнь на составление плана аристократического избирательного соединения с Монархическим правлением, на основании су- ществующих выборов. Рот цель для добродетель- ной жизни. Благоларю тебя, Господи, лай мне силы». Дело здесь, конечно, не в лушевной двой- ственности Толстого—явление это не душевное, не личное. Толстой переживает.-на себе ломку, которой полвергается все искусство, вся куль- тура этои эпохи. И чем мучительнее, чем интимнее совершается этот процесс в луше Голстого, тем серьезнее сверх-личное его. значение. Неларом в олном письме к А. А. Голстой (1874 г.), как раз в эпоху приближавшегося кризиса, у Толстого вырвалась такая фраза: «Вы говорите, что мы как белка в колесе. Разумеется. Но этого не надо говорить и лумать. Я по крайней мере, что бы я ни лелал, всегла убежлаюсь, что ач Ван! ае сез ругапиае$ 40 з1ёсе5 те сометрепь и что весь мир погибнет, если я остановлюсь». Залуманный «роман русского. помещика» не- посредственно связан с автобиографическим ро- маном. Самое появление этого замысла можно об’яснить некоторым разочарованием в первона- чальном романе и желанием освободиться от «принужлденной связи» четырех эпох жизни и от стесняющей Толстого автобиографической фор- мы. Толстой как бы делает скачек —от «Детства» к тои эпохе жизни, которой должен был кон- чаться тот роман. Неларом герой нового романа— князь Нехлюлов — появляется в конце «Отроче- 85 через всю «Юность»; лаже тетка его; к`‘которой он пишет письмо и «которая, по его понятиям, была его лучший друг. и самая гениальная жен- щина в мире», фигурирует в «Отрочестве»: «Не- хлюдова можно было вывести из себя, с невы- голной стороны намекнув на его тетку, к которой он `чувствовал какое-то восторженное обожание. Новый роман лолжен быть «с целью», т. е. с определенной моральной тенленцией. Никакой фабулы в воображении Толстого нет; герой инте- ресует его не как образ, а как абстрактное по- нятие, воплотающее в себе генерализацию. Вме- сто хронологической схемы — четырех эпох_ жизни —является схема моральная. В лневнике записывается «основание романа Русского по- мещика», т. е. его основная тенденция: «Герой ищет осуществления идеала счастия и справел- ливости в деревенском быту. Не находя его, он, разочарованный, хочет искать его в семейном. Друг его наводит его на мысль, что счастие со- стоит не в идеале, а в постоянном жизненном труде, имеющем целью-—счастье других». Несо- мненна связь этого «основания» с размышлениями самого Голстого и с чтением Руссо. Записы- вается и «заключение», которое лолжно ‘быть поучительным: «После описи имения, неулачной службы в столице, полу-увлечений зверскостью желания найти подругу и разочарования в выбо- рах, сестра Сухотина остановит его. Он поймет, что увлечения его (не лурны), но вредны, что можно лелать добро и быть счастливым, пере- нося зло». Совершенно ясна внутренняя авто- биографичносяь ‘задуманного романа. Толстой бросает первый роман, потому что его поучи- тельность загроможлена ненужным лля Гол- стого хронологическим развитием. героя — здесь он ‘свободен от этой. «принужденной связи» 50 частей и может выполнить свой логма тиче- ский план. ] : р р ‚ Олнако роман не улается—возникает лишь небольшой отрывок («Утро помещика»), своего рода этюл к «‹помещичьим» главам булуших ро- манов. Первые главы изображают лушевную . жизнь Нехлюлова — материалом злесь служит собственный лушевный опыт: «Я много и много перелумал о своей булущей обязанности (пишет Нехлюлов тетушке, сообщая ей о своем решении выйти из университета и заняться хозяйс твом), написал себе правила лействий и, если то лько Бог ласт мне жизнь и сил, я успею в своем предприятии». Об этих правилах, столь харак тер- ных для самого Толстого, говорится и лальше, «У молодого помещика... были.составлены пра- вила леиствий по своему хозяиству, и всея жизнь и занятия его были распределены по часам, лням: месяпам»*). Нехлюлов —не созланная. воображе- нием фигура, не образ, живущий своей незави- симой жизнью, а проекция во вне некоторых, выбранных для «логмы» черт, наблюленных Тол- стым в самом себе. В этих постоянно появляю- щихся у Голстого персонажах, более или менее механически составленных из комбинации соб- ственных его черт и несущих на себе «основа- ние» или генерализацию, сильнее всего сказы- вается антиномия Голстовского творчества, раз-. вивающегося на Фоне кризиса романтической эстетики. Вольная игра воображения улержи- вается в своем как бы бесцельном. леиствии и ищет соелинения с рассулочно поставленными целями и догмами. В «Детстве» Голстой позволил себе «переливать из пустого в порожнее», потому что еще хотел доказать самому себе, что у него *) Ср. в «Юности» главу У — «Правила», гле тон уже иронический. х < о @ есть «талант». Но временами ему кажется, что вешь эта никула не голится: «слишком мало мыслей, чтобы можно было простить пустоту. содержания» (запись 7-го апреля 1852 г.}. После «Аетства» начинается напряженная работа мысли, которая приводит к лушевному кризису: «Опять ничего не делал... ничего не лелаю, курю... Так же расстроен, так же празлен... Шлянлую, зАоровье ни то, ни се... Во всех отношениях все то же... Все то же самое, олнако празд- ность начинает налоелать мне». Этот кризис кончается решением писать «логматический» ро- ман «с целью». , Но характерно, что лушевная жизнь Нехлю- лова постепенно как бы расплывается, уступая место бытовому материалу — сценам. крестьян- ской жизни. Герой начинает играть второстепен- ную роль — вроде Тургеневского охотника. Тол- стого начинает, повилимому, интересовать обра- ботка нового материала—неларом в списке про- изведений, оказавших на него именно в это время то или другое влияние, значатся «Записки охот- ника» (вышелшие отлельным изланием в 1852 г.) и «Антон Горемыка» Григоровича (1847 г.). Не- хлюдов ходит по крестьянским ‘дворам и беселует с крестьянами — таково лвижение этого отрывка. Намеченное в начале изображение героя отходит на второй план. Оно` возвращается к концу “отрывка —тут развертывается «диалектика души», чрезвычайно близкая к тем внутренним моноло- гам, которые наблюлаются в дневнике: «неужели вздор были все мои. мечты о цели и обязанно- стях моей жизни? Отчего мне тяжело, грустно, как будто я неловолен собой, тогла как я вооб- ражал, что, раз найля эту дорогу, я постоянно буду испытывать ту полноту нравственно уло- влетворенного чувства, которую испытал в то время, когла мне в первый раз пришли эти 68 вл вл мысли?» Это, очевилно, тот пункт программы, согласно которому герои, разочарованный в своих леревенских идеалах, лолжен перейти к мечтам о семейном счастье. И действительно — лалыце мы нахолим: «кто мне мешает самому быть счастливым в любви к женщине, в счастии се- - мейной жизни?» Но тут роман и остановился— тема «семейного. счастья» развернулась в осо- бый роман, уже совершенно лишенный намечен- ных здесь тенденций, гораздо позже («Семейное счастье», 1859 г.). Б последней главе отрывка Толстой погружает своего героя в особое состояние: пол влиянием аккорлов, которые он берет на рояле, в нем на- чинается «усиленная леятельность воображения, бессвязно и отрывисто, но с поразительною ясно- стию представлявшего ему в то время самые разнообразные, перемешанные и нелепые образы и картины из прошлого и булущего». Гут впервые испробован Толстым прием, который он потом так часто применяет, погружая своих героев в состояния полусна или брела и развертывая та- ким образом прихотливую, «бессвязную» систему картин. Сны стали своего рода специальностью Толстого — неларом в «Братьях Карамазовых» ДАостоевский говорит устами Ивана: «иногда ви- дит человек такие хуложественные сны, .... с такими неожиланными подробностями, начиная с высших ваших проявлений ло последней пуго- вицы на манишке, что, клянусь тебе, Лев Гол- стои не сочинит». Сны эти и видения у Голстого— вовсе не психологические, ‚вовсе не характери- зующие изображаемого лица. Они почти всегла мотивируют собой какой-нибуль рял подробно- стеи, имеющий самоценное, независимое от ге- роя значение. Они и не фантастичны, а лишь паралоксальны сплетением этих подробностей. ‹ Это—прием введения деталей, не оправдываемых 89 самым ходом лействия. Так и злесь. Нехлюдодв, в сущности, забыт. Последнее виление—Илюшка с тройкой потных лошадей—развивается в целую картину, богатую мельчайшими подробностями. И на этом роман обрывается —точно после этого нового отступления в сторону Толстой уже не может вернуться к лушевной лиалектике своего «догматического» героя." Крушение нового: за- мысла произошло потому, что форма романа, построенного на «герое», на центральном лице, изображение душевной жизни которого лолжно составлять сущность произвеления, была чужла Толстому. Вель потому же прервался и первый роман, где при этом Толстого стесняли еще дру- гие формальные условия. В «романе русского помещика» Толстой решил освободиться от этих условий, но и это не помогло—Нехлюлов, как и Николенька, неспособен организовать своей лу- шевной жизнью целый роман. «Основание» и «заключение» оказались нелостаточными элемен- тами лля построения на них романа. Слелав эти лва опыта и разочаровавшись в. них, Толстой перехолит к военным очеркам, не претенлующим ни на какой определенный жанр и имеющим вил свободных этаолов или даже фельетонов. Он прежде всего` возвращается, ‘к замыслу Кавказских очерков. В это время, по- вилимому, были начаты «Казаки», но закончены они позже; подробно я булу говорить о них лальше—злесь интересно только отметить, что и в этой вещи оказалось внутреннее столкно- вение тех же сил—история лушевной о жизни Оленина, как «героя» повести, и независимо’ от него развернувшийся бытовой материал. Толстому нужен такой персонаж, лушевной жизнью кото- рого он мотивирует изображаемое— Оленин, в этом смысле, тот же Нехлюлов, тот же Нико- ленька. Но в «Аетстве» Николенька не мешал 90 Толстому, а в помещичьем романе и в «Казаках» этот персонаж, по. законам формы, требует к себе внимания. Стремление к крупным формам не оставляет Толстого, но самые формы еще не найилены. Толстой никогла не рассказывает (как, напр., Пушкин в «Повестях Белкина» или в «Ка- `питанской лочке»} — ему нужен такой мелиум, восприятием которого определяется тон описания и выбор подробностей. Но пока медиум этот во- площается в одном лице, Толстому не удается развернуть большой вещи. 91 Ш. Борьба с романтикой. (Кавказ и воина). т 1. Олин из пунктов Кавказской программы — «что такое храбрость?» —превращается ‘в самостоя- тельный очерк: «Набег». Это, повидимому, то самое «Письмо с Кавказа», которое Толстой на- чинает писать еще в мае 1852 г. 20-го июля запи- сано: «Завтра начинаю переделывать «Письмо с Кавказа», я себя заменю волонтером». Ползаго- ловок «Набега» и есть— «рассказ волонтера». За- ролвий этого очерка можно видеть еще в ранней записи о храбрости (11-го июня 1851 г.) —вопрос, которым открывается «Набег». Характерно реше- ние Голстого слелать рассказчика волонтером, т. е. наблюдателем со стороны, резко воспринимающим все летали и потому удобным Голстому в’ каче- стве мотивировки. Злесь он уже не претенлует на роль «героя» или лаже личности и не вмеши- вается своей лушевной жизнью в описание окру- жающего. Замысл «Кавказских очерков» вызван, повидимому, стремлением Толстого к преололе- нию романтических традиций. Кавказ--олна из самых устойчивых в русской романтической лите- ратуре тем. В собрании сочинений Марлинского два тома так и называются — «Кавказские очерки», один из которых занят повестью «Мулла-Нур>, ъупоминаемой в «Набеге». Кавказ Марлинского и „Лермонтова—вот то, от чего хочет отступить 92 и _ С этим литературным Кавказом тради- ционно связана батальная романтика—изобра- `жение безумных улальцов, выказывающих чудеса храбрости. Наконец—мрачные «‹байронические» Фигуры, живущие чувством презрения или мести.. Все это вместе образует тот романтический шаблон, в борьбу с которым вступает Толстой.. Война лля Голстовского волонтера—«непонятное `явление», полное противоречий и парадоксов. Он пристально наблюлает за всем происходящим, рассулочно анализирует свои впечатления и— «ничего не понимает». Так мотивируется «остран- нение»”) батальной темы, так разрушается ро- мантический ореол. Но напрасно стали бы мы толковать слова волонтера как осуждение иЛи- отрицание войны, выраженное злесь Толстым. Резкая генерализация нужна здесь Голстому; но зАесь же, как и в Севастопольских рассказах,. картина сражения не раз описывается как «вели- чественное зрелище», а рядом с противопостав- лением войны мирной природе есть и моменты слияния воедино этих двух стихий. Рядом с волон- тером —капитан Хлопов, призванный на место романтических героев, но героический по-своему и называющий храбрым того, «который ведет себя как слелует.» Поручик Розенкранц—паролия на романтических храбрецов: это—«олин из наших мололых офицеров, улальцов-джигитов, образо- вавшихся по Марлинскому и Лермонтову. Эти люди смотрят на Кавказ не иначе как сквозь призму «героев нашего времени», Мулла-Нуров ит п. и во всех своих действиях руковод- ствуются не ‘собственными наклонностями, а примером этих образцов». Тут названы и самые шаблоны, причем не пощажен и Лермонтов. Есть *} Термин Виктора 1Шкловского—см. его статью «Искус-- ство как прием» в сборнике «Поэтика» (Петербург, 1919}. 95 указание на то, что «Гамань» Лермонтова ока- зала на Голстого «очень большое»*") влияние 73), но в целом - Лермонтов в его представлении был, очевилно, неразрывно связан с изжитыми тралициями русской романтики. Ясно, что он имеет в виду именно. его героев, в том числе и Печорина; когда рисует Розенкранца слелующими чертами: «Он искренно верил, что у него есть враги. Уверить себя, что ему нало отомстить кому-нибудь и кровью смыть обилу, было лля него величаишим наслаждением. Он был убежден, что чувства ненависти, мести и презрения к роду человеческому были самые высокие, поэтические чувства. Но любовница его—черкешенка, разу-. меется, —с которою мне после случалось вилеться, говорила, что- он был самый добрый и кроткий человек и что кажлый вечер он писал вместе свои мрачные записки, сводил счеты на раз- трафленной бумаге и на коленях молился Богу. И сколько он выстралал лля того, чтобы только перед самим собой казаться тем, чем он хотел быть!» Итак, Голстовская черкешенка слелала жалким и смешным того самого байронического героя, которого некогла умоляла о любви чер- кешенка Пушкина. «Набег» расположен в хронологической по-_ слеловательности—по лвижению солнца: «Солнца еще не было вилно... Елва яркое солнце вышло из-за горы и стало освещать долину... Солнце прошло половину пути... Солнце садилось и бро- сало косые’ розовые лучи...» и т. д. вплоть до вечера: «Лавно взошелший прозрачный месяц начинал белеть на темной лазури.» Отсутствие ` фабулы, как и в «Детстве», побуждает Толстого к укреплению временной схемы рассказа путем *) Но не «огромное», как иные вещи—«Исповедь» Руссо, «Лавил Копперфильл» Диккенса. 94 ЕСО такого замыкания сеГозв пределы одного дня, движение которого тщательно указывается. Кро- ме того, делается‘ попытка прилать композинии «Набега» характер замкнутой новеллы тем, что один эпизол —смерть прапорщика Аланина—обра- зует своего рода вершину рассказа, за которой следует каланс, лирически обрамляющий собою всю вещь.,Во второй главе, с которой и начи- нается самый рассказ о_набеге, упоминается о звуках «соллатской песни, барабана и прелестного тенора, полголоска шестой роты, которым я не раз восхищался еще в укреплении»; повторение этого же 3 развернутом виде служит концовкои: «Гемные массы войск мерно шумели и двигались по роскошному лугу: в различных сторонах слы- шались бубны, барабаны и веселые песни. Под- голосок шестой роты звучал изо всех -сил, и, исполненные чувства и силы, звуки его‘ чистого грулного тенора далеко разносились по прозрач- ному вечернему возлуху». Характерный компо- зиционный прием обрамление лирическим пей-. зажем,—в русской литературе особенно кано- низированный Тургеневым. Злесь, повилимому, можно видеть влияние «Записок охотника». Не- ларом Голстой так лолго работал над «Набегом» (май —лекабрь 1852. г.) успех первого произве- дения, как он сам пишет Некрасову, развил в нем авторское самолюбие. Он тщательно отде- лывает свой рассказ; стараясь прилать ему вил законченной ‘новеллы. Намеченные в «Набеге» приемы батальных описании развертываются в Севастопольских очерках. В начале 1854 г. Голстой возвращается в Петербург: и скоро уезжает в Бухарест, а от- тула—в Севастополь, в центр военных действий. _Отсюла! он .и посылает свои военные очерки. Повилимому еще ло Севастополя Толстой позна- комился с романами Стендлаля—«1е Воцае в |е 95 Мон» и «а Спайтгецзе 4е Рагте» —и нашел в них опору для преодоления романтических канонов... На влияние Стенлаля указывал не раз сам Тол- стой. Поль Буаийе, беселованший с Толстым в 1901 г, передает его слова: «Что касается Стен- длаля, то я буду говорить о нем ‘только как. об авторе «Спайгеизе 4е Рагте» и «Роцде в! № и». Это два великие, неподражаемые произвеления искусства. Я больше чем кто-либо другой многим обязан Стендалю. Он научил меня понимать воину. Перечтите в «Спантеизе ае Рагме» рас- сказ о битве при Ватерлоо. Кто ло него описал войну такою, т. ©. такою, какова она есть на самом деле? Помните Фабриция, переезжаю- щего поле сражения и «ничего» не понимающего? И как гусары 'с легкостью перекилывают его через труп лошади, его прекрасной, генеральской лошади? Потом брат мой, служивший на Кавказе ° раньше меня. полтверлил мне правливость стен- лалевских описаний... Вскоре после этого в Крыму мне уже легко было все это вилеть соб- ственными глазами. Но, повторяю вам, все, что а знаю о войне, я прежде всего узнал от Стен- лаля». * Суля- по этим словам, Толстой читал и \ Стенлаля еще ло поезлки на Кавказ, Так что. «Набег», с «ничего не понимающим» волонтером, ‘написан уже после ознакомления с его произЗ- велениями. Это полтвержлается и фразой Тол- стого в письме к жене 1883 г.: «Читаю Зфепапа! а: Роцае е! Мон. Лет 40 тому назад # читал это, и ничего не помню, кроме моего, отношения к автору: симпатия за смелость, родственность, но `неуловлетворенность. И странно: то же самое. чувство теперь, но с ясным сознанием, отчего и почему». 80 Ей же он пишет в 1887 г.. «Читаю лля отлыха прекрасный роман ЗепапаРа—«Спаг- тецзе 4е Рагие», и хочется скорее переменить работу. Хочется хуложественной». 31 96 Круг чтения, установленный вышё на осно- звании дневников, надо, ! очевидно, дополнить име- нем Стенлаля. Рлияние его не менее характерно, чем влияние Стерна и Руссо, —неларом Толстой чувствует к нему симпатию за «родственность». Стендаль занимает по отношению к французским романтикам положение аналогичное Толстому. В противовес аффектированному, - эмфатичес- кому стилю романтиков он. вволит деловую, лишенную элегантности фразу; *) вместо обоб- щенных характеристик — летальный психологие ческий анализ. Влияние это особенно интересно тем, что оно основано не на случайном увлече> нии какой-нибудь частностью, а на сознании родства метолов. Стенлаль, так же как Толстой, органически связан с ХУШ-ым веком. «Стенлаль— ученик ХУШ века, ученик Кондильяка, Кабаниса, энциклопелистов, идеологов... Метол его —анализ. Он разлагает действия своих героев на состав- ные их части, на илеи и на чувства... Он роется в скрытых причинах того или другого поступка, подробно и ло мелочности точно разбирает ‘от- тенки чувств» 32). «Послелний пришелец ХУПЬго века» (Барбэ д’Оревильи, *3) «заблудившийся.в героических временах Наполеона человек ХУШ-го века» (Стриенский 31) — таково устойчивое мнение о Стенлале во французской критике. Его упре= кают в небрежностях языка, в трулности и за- путанности стиля, в чрезмерной мелочности ана- лиза (пипиНе ап |е аа!) —то самое, в чем упрекали и Толстого. «Он смотрит на себя как на улобное опытное поле: изучая себя вплоть до самых маленьких мыслей, ‘вплоть ло самых маленьких леиствий, он руководствуется. своею потребностью в анализе, ‘справедливо говоря о ") еп 4’еппицуеих ропг то! сошше ГРетшрвазе дегташаие с1 готапйаие“ (предисловие к роману _Агтапсе“}. ® ‚ 97 себе: «Я—наблюлатель человеческого серлца... Это более чем привычка, это— метод». (А. Сеше 35}. В этом отношении сходство Стендаля с Тол- 7 стым поразительно. Стендаль мечтал написать трактат по логике, которой лолжен был служить % таким же руководством или кодексом правил для повседневной жизни, каким книга Макиавели была для повелешя госуларей. «Он постоянно занят рассуждением; тысячи раз он повторяет себе: »Я сделаю то-то, надо слелать то-то». Он считает себя-великим психологом, и на самом леле таков, номожно быть уверенным, что кажлый | раз как он устанавливает для себя какое-нибуль , правило повеления— это будет напрасно.» (А. Сеше} | Его лневники также наполнены правилами и 7 формулами, совершенно в лухе молодого Гол- | стого: «1. Выработать привычку шутить. ИП. Ни- когла не совершать`ничего трагическаго по стра- сти, нд’ неизменно влалеть собой. Быть хлално- кровным на улицах, в кафэ, в гостях.... Ш. Не забавляться` огорчениями по поводу случившихся и потому неизбежных несчастий. Время нужное Аля скорби употреблять на приискание средств АЛЯ ТОГО, ЧчТОбы избежать ее вбулущем*)..... Имея в вилу, что смелым Бог владеет (аидасез Ююгпа муай, и что если я не слелаю ничего экстра- || орлдинарнаго, то ‘и никогла не'булу иметь лоста- | точно денег на развлечения, я решаю: Статья | первая. На всех лотерейных тиражах в Париже (5-го, 15-го, и 25-го) я булу ставить 50 Фр. на = терну, 1, 2, 5. Статся. вторая. Кажлоё первое число я булу лавать 3 фр. Манту, чтобы он их ставил ОЕБЕБЕСНЕЕЕЕВЕЕИЕННЕЕЕЕ а АЛИ Иа = *) Ср. У. Толстого: «Всякую неприятную мысль обсудить: во-первых, не может ли она иметь следствий: ежели мо- жет иметь, то как отвратить их. Ежели же нельзя отвратить и обстоятельство такое уже прошло, то, облумав хорошенько стараться забыть или привыкнуть к оной», (АМ, стр. 4).) В й ‚_ 58 & на кватерну по | фр. на кажлый тираж. Статья третвя. Кажлый месяц тратить 50 Фр. на игру в карты (а1а Консе е? № ше, аи № 113). Так я получу право строить воздушные замки». *6 При всей раз- нице натур—то же сочетание страстности с рас- сулочностью, та же противоречивость и даже то же обожание музыки, иименнс музыки Моцарта ‘больше всего. Злесь—какая-то закономерность, стоящая нал простой психологической эмпирикой, ‚с точки зрения которой Стендаль и Толстой пред- ставляются почти контрастами. Стендаля называют «реалистом». Толстой го- ворит, что он описал войну такою, «какова она на самом деле». Но реализм —понятие относитель-. ное, само по себе ничего не ‘определяющее. Фоном для Стенлаля, как и для Толстого, была поэтика романтиков, в которой война- служила материалом для героических картин. Отступая от этой поэтики, Стендаль - берет тот же ма- териал, но разрабатывает его иначе. «Реализм» есть лишь условный и постоянно повторяющийся девиз, которым новая’ литературная школа’ бо- рется против изжитых и ставших шаблонными и потому слишком условными приемов старой школы. Сам по себе он ничего положительного не означает, потому что содержание его опредехяется не сравнением с: жизнью, а сравнением с иной системой художественных ‘приемов. Война, как и всякий` другой Факт: жизни, неисчерпаема в своем разнообразии, и, ‘служа материалом для искус- ства, она может быть описана самыми ‚разными приемами. Произведение искусства создается и воспринимается (поскольку восприятие остается вплоскости искусства) не на фоне жизни, «какова она на самом леле›, а на фоне других, привычных метолов хуложественнаго изображения. Стендаль, каки Толстой, берет батальную тему иначе, чем это делалось до него. В центр батальной картины ы 99 он ставит новичка (Толстовский «волонтер» или Пьер), который представляет себе-войну по обыч- ному, ‹романтическому» шаблону—как героиче- скую, возвышенную борьбу с врагом. На ‘основе этого представления Стендаль развертывает свои приемы анализа, нарушая батальный канон.’ Ва- терлооская битва — лишь эпизод в его романе, _которыйи в лальнейшем развитии сюжета почти забывается. Но эпизод этот чрезвычайно харак- терен для его поэтики-и неларом Толстой раз- вернул его в целый ряд очерков и картин. Стен- лалевское описание Ватерлооской битвы ‘оцени- вается и французской критикой как нарушение канона: «Нет у него обобщенных ВЗГАЯЛОВ, Нет: общего. впечатления. Это-то и позволило ему дать столь верные, столь поражающие и столь новые описания сражений. Он первый указал на то мелкое, дурное, эгоистическое, тщеславное и жалное, что есть в войне, параллельно с хра- бростью и героизмом. После него война перестала. быть эпопеей. Рядом с трагическим ужасом, рялом с театральным героизмом, если можно так выразиться, он вилит героизм простолушный и лаже нечто комическое в предметах, в людях и в положениях» (А. Сеше 87). Если оставить во- прос о «верности» в стороне, то все это можно - повторить, говоря о Голстом. Дальше придется еще не раз возращаться к вопросу о влиянии Стен» лаля на Голстого. Приемы внутреннего монолога и «диалектики луши», столь характерные для Толстого, составляют особенность и Стенлалев- скаго метода. Го же отсутствие сюжетной ком- позиции, та же любовь к рубрикам, к генерали- зациям, к рассудочному стилю, к теоретическим проблемам. Родство приемов можно наблюлать не только в Севастопольских очерках и военных сценах «Войны и мира», но и в «Юности», и в «Анне Карениной».5° 100 85 =. ‚ Еще до Севастопольских рассказов. Толстой написал рассказ «Рубка лееа». Как и в «Набеге», рассказ ведется от первого лица, и, как в «На- беге», лицо это играет роль скорее наблюла- теля, чем леиствователя. Здесь он не волонтер, а юнкер”), но характерно, что в начале, перел выступлением в поход, Голстой погружает его в сон, чтобы этим мотивировать особенную рез- кость впечатлений после возвращения к лействи- тельности: изменена только мотивировка остран- нения. Весь рассказ насыщен этой резкостыю деталей, как бы впервые наблюлаемых—типич- ный для Толстого прием. Пейзажи—не обобщен- ные, не метафорические, а точные, воспроизве- денные со всей отчетливостью пристального на- блюлателя: «Справа вилнелись крутой берег изви- листой речки и высокие леревяные столбы татар- ского кладбища; слева и _ сквозь туман про- глядывала черная полоса.... Светлый круг солнца; просвечивающий сквозь `молочно-белый туман, уже поднялся‘. довольно высоко: серо-лиловый горизонт постепенно расширялся и хотя горазло дальше, но так же резко ограничивался обман- : чивою белою стеною тумана...... В воздухе слы- зшалась свежесть утреннего мороза вместе с тё- плом весеннего солнца; тысячи различных теней и цветов мешались в сухих листьях леса, и на торной глянцевитой дороге отчетливо виднелись следы шин и подковных шипов». Такие`же резкие летали—в описании действующих лиц: все время _ указываются особенности мимики, жестов, дви- жении ит. д. Веленчук «расставил ноги, выставил . зперел свои большие черные руки и, скривив не- ре ры зажмурмлся». Жланов— «заложив руки те с ео, устанавливается еще тем, что в одном месте рассказчик вспоминает капитана Жлопова: «Это еще было не дело, а одна потеха-с», как говорил добрый жалитан Хлопов» (гл. У). . . 101 в карманы полушубка и зажмурившись, лвиже- ниями головы и скул выражал. свое сочувствие. Не знаю почему, в`этом равномерном-лвижении скул. пол ушами, которое я замечал только у него одного,я почему-то находил чрезвычайно много выражения». И так непрерывно: «заговорил Чекин, скривив рот и подлмигивая .... перебил Максимов, не обращая внимания на общий хохот, и началь- нически, горло выбивая трубку о лалонь левой руки.... Веленчук полуоборотился к нему, под- нял было руку к шапке, но потом опустил ее». Иногла это развивается в целую молчаливую сценку, своего рода пантомиму: «Чикин нагнулся к огню, достал палочкой уголек, наложил его на трубку и молча, как булто не замечая возбужден- ного в слушателях молчаливого. любопытства, долго раскуривал свои корешки. Когла, наконец, он набрался достаточно: лыму, сбросил уголек, сдвинул еще более назал свою шапочку и, подер- гиваясь и слегка улыбаясь, продолжал». В от- личие от «Набега» чрезвычайно развернут ди- алог-не драматического типа, а скорее типа речевой . характеристики. Гщательно выписаны детали наролной речи, с сохранением говоров, причем язык некоторых солдат отличается осо- быми свойствами. Максимов ‘особенно любит слова «происходит» и «продолжать» —соллаты «любили слушать его «происходит» и подозревали в нем глубокий смысл, хотя так же, каки я, не ‚ понимали ни слова». Чикин говорит «сихарки». «фатит» и т. д. Е Есть еще олно. интересное отличие от «На- бега». Параллельно соллатским сценам лаются: сцены офицерской жизни, гле тоже-—целый рял фигур. Толстой начинает здесь развертывать свой- ственны, ему массовый параллелизм, освобо- ждаясь от первоначальной скованности централь- ной личностью. В небольшом рассказе —10 Аей- ра 12 2 ствующих лиц И НИ ОлНогГО «героя». Юнкер, еще больше чем волонтер в «Набеге», служит лишь наблюлательным пунктом. Нет и той напряжен- ности анализа и генерализации, какая заметна в «Набеге». Все несколько ‘сглажено, ‘смягчено. Сглажен резкий контраст между Хлоповым и Розенкранцем—он развернут здесь в сопоста- влёнии соллатских разговоров с офицерскими. Вместо паролийного Розенкранца—скучающий Болхов, устами которого окончательно снижается романтический Кавказ: «Вель в России вообража-. ют Кавказ как-то величественно, с вечными дев- ственными льдами, бурными потоками, с кинжа- лами, бурками, черкешенками, —все это страшное что-то; а в сущности ничего в этом нету весе- лаго. Ежели бы они знали, по крайней мере, что в левственных льдах мы никогда не бываем, ла и быть-то в них ничего веселого нет, ‘а что Кавказ разделяется на губернии: Ставропольскую, Тифлисскую и т. д.» Вот пример Толстовского | . | «остраннения» не. при’ помощи метафор или сравнений, а при помощи перифразы, переносящей о предмет в «прозаический» рял: «кусок материи»на палке» вместо «знамени» *). Самый темп рас- сказа— иной, чем в «Набеге»: медленно протекают | разговоры лействующих лиц, развиваются подроб»= | ные их характеристики, которым отводятся: спе- | циальные главы, вставленные межлу двумя вос- | клицаниями Веленчука, как отступление от вре- менной послеловательности рассказа (конец гл. ЕЁ «Эх-ма! трубку забыл. Вот горе-то, братцы мои!-— сказал он, помолчав немного и не обращаясь ни к кому в особенности; начало гл. [\У: «Эх-ма трубку забыл. Вот’ горе-то, братцы мои! —по- "} Вы и мир“, Ур 215. Сатирическая или обличитель- ная мотивировка—самый частый вид. остраннения у Гол- стого. Но есть и иные случаи. - 103 = ыыы .- = = т —— И в вторил Веленчук»). В этой медлительности темпа, ‚В развитых разговорах и характеристиках, в самой роли юнкера, сидящего у костра с сол- латами, есть родство с Тургеневской манерой— следы влияния «Записок охотника», на которое уже указывалось выше. Влияние это сказывается на всей композиции вещи и на отдельных ее эпи- золах—неларом Толстой собирался посвятить ее Тургеневу: «Эта мысль пришла мне потому, что когда я перечел статью, я нашел в ней много `невольного подражания его. рассказам» (письмо к И И Панаеву от 14-го июня 1855 т.) *)}. Несмотря на тяготение к параллелизму и к мелочности, Голстой компонует рассказ. вокруг истории Веленчука, стремясь придать очерку характер закругленной «Гургеневской» новеллы. Веленчук появляется в самом начале (его стран- ная спячка)}, его восклицанием сшиваются две главы, разделенные длинным отступлением “*} " } Я *) В это же время Некрасов пишет Тургеневу“ «В Х № «Соврем.» печатается посвященный тебе рассказ юнкера; Рубжа леса. Знаешь ли, что это такое? Это очерк разнообраз- ных солдатских типов (и отчасти офицерских), т. е. вещь до- ныне небывалая в русской литературе. И как хорошо! Форма в этих очерках совершенно твоя, даже есть выражения, сраз- нения, напоминающих «3. Ох»-—а один офицер так просто Гамлет Щ. уезла в армейском мунлире. Но все это лалеко от подражания, схватывающего одну внешность». *=} Сходно с этим в „Певцах“ Тургенева: «Рядчик а немного, встряхнул головой и выстудил вперед. Яков впился 1 него. глазами.... Но прежде чем, я приступлю. к описанию —. мого состязания, считаю нелишним сказать несколько слов о каждом из лействующих лиц моего расказа..... (идут хара- ктеристики Обаллуя, Моргача, Якова, Дикого - Барина}. _ Итак, рядчик выступил вперед». . ит. ^. Ср: еще в. «Бежи- ном луге», повидимому особенно повлиявшем на Толстого; «Я прилег под обглоланный кустик и стал глядеть кругом... (следует. характеристика пяти мальчиков, поочередно, как солдат у Толстого}. Итак, я лежал пол кустиком, в стороне, и поглядывал на мальчиков». У Стерна («Тристрам Шенлди»)— этот прием в паролийной форме (В. Шкловскин). 104 (классификация и характеристика соллат}, его смерть образует своего рола вершину рассказа, разговором 00 этой смерти и заканчивается рассказ. Самое описание. смерти, Веленчука как булто навеяно «Смертью» Тургенева. Кон- цовкой служит лирически-окрашенный пей- заж—прием, тоже напоминающий Тургенева. Как и в «Набеге», концовка эта обрамляет рассказ, возвращая нас к костру, ‘вокруг ко- торого сидят солдаты — так начинается последняя {ХШ) глава: «Уже была. темная ночь, и только костры тускло освещали лагерь, когла я, окон- чив уборку, полошел к своим соллатам. Боль- шой пень, тлея, лежал на углях... Запах тумана и лыма от сырых дров, распространяясь по всему возлуху, ел глаза, и та же сырая мгла *) сы- палась с мрачного неба». Обрамляя весь рас- сказ, пейзаж этот особенно укрепляет послелнюю главу, являясь в ‘конце рассказа в виде ‘по- вторения: «Низ пня, превратившися в уголь, из- редка вспыхивая, освещал фигуру Антонова с его седлыми усами, красною рожей и орденами на накинутой шинели, чьи-нибуль сапоги, голову или. спину. Сверху сыпалась ма же печальная мгла, в возлухе слышался тот же запах сырости и лыма, вокруг видны были те же светлые точки . потухавших костров и слышны были среди общей тишины звуки заунывной песни Антонова; а когда она замолкала на мгновение, звуки слабого ночного движения лагеря, храпения, бряцания ружей часовых и тихого говора вторили ей.— «Вторая смена! Макатюк и Жданов!» —крикнул Максимов. Антонов перестал петь, Жланов встал, _ вздохнул, перешагнул через бревно и побрел к ”) Начало гл. Х: «Начало смеркаться. По небу ползли ‘сине-беловатые тучи. Туман, превратившийся в мелкую сырун иглу, мочил землю и солдатские шинели; горизонт, суживался, и вся окрестность принимала мрачные тени». р орулиям.» Лирически замелленная интонация, реё- ‚зко прерванная сжатой заключительной фразой, которая возвращает к рассказу и вместе с тем останавливает .его-такой прием концовки не раз повторяется у Гургенева: «Мы в‘ехали в кусты: Калиныч запел вполголоса, полпрыкивая на`об- лучке, и все глядел ла глялел на зарю... На лругой лень я покинул гостеприимный кров г-на Полу- тыкина» (Хорь и Калиныч). «Стадо диких уток со свистом промчалось над нами, и мы слышали, как оно спустились на реку нелалеко от нас. Уже совсем ` стемнело и начинало холодлать; в роще звучно защелкал соловей. Мы зарылись в сено и заснули» (Ермолай и: мельничиха). «Мы опять примолкли. На другом берегу кто-то. за- тянул песню, ла такую унылую...` Пригерюнился мой белный Влас.... Через полчаса мы разошлись» (Малиновая вода). ВБ батальныл сценах «Рубки леса» Голстой ‚развивает приемы, намеченные в «Набеге». Там в центре стоял вопрос о храбрости —остраннялось романтическое представление о. военном геро- изме и улальстве. Злесь никаких храбрецов нет. С олной стороны — солдаты, которые спокойно шутят пол пулями, с другой—команлир. Болхов, который кокетничает уже не храбростью, а от- сутствием ее” («я не могу переносить опасности..: просто я не храбр»), пародийный капитан Крафт, который ‘рассказывает ‘небылицы. о своей храб= рости, «старый кавказец» Тросенко, человек «спо- койной храбрости», напоминающий. капитана Хло- - пова. Кажлому улелена особая характеристика» с обычной для Толстого мелочностью в описании мимики (масленые глазки майора Кирсанова, от которых, когла он смеялся, оставались «только две влажные звездочки»), с выдержанными осо- бенностями речи. Характеристика Крафта сде- лана по тому образцу, который. установлеч был 106 2 Толстым в дневнике, когла он облумывал про- блему портрета и утверждал, что описать чело- века нельзя, а можно только описать, «как он на меня полействовал». Гам слелан набросок Кно- ринга таким методом: «За палаткой я услыхал ралостные восклицания свидания с братом и го- лос, который отвечал на них столь же радостно: «Здравствуй, Морда»! — Это человек непорядоч- ный, — подумал я, — и не понимающий вещей». Злесь—тот же метод: «Алинная фигура в сюр- туке генерального штаба пролезла в двери.и с особенным азартом принялась пожимать всем руки. «А, милый капитан! и вы тут?» сказал ОН, обращаясь к Тросенке. Новый гость, несмотря на темноту, пролез ло него и, к чрезвычайному, как мне показалось, уливлению и неудовольствию. капитана, поцеловал его в губы. «Этонемеиц, ко-- торый хочет быть хорошим товарищем», подумал я». Вместе. с тем полготовляется та «лиалектика души», которая развернута потом в Севастополь- ских очерках. Обнажается внутренний слой лу- шевной жизни — момент опасности выбирается Толстым именно для того, чтобы ввести свой микроскопический анализ: «Вы где брали вино? — лениво спросил я Болхова, межлу тем как в глу- бине луши моей одинаково внятно говорили два голоса: олин—Господи, приими лух мой с миром, другой —надеюсь не нагнуться, а улыбаться вто. время, как булет пролетать ялро,—и в то же мгновение нал головой просвистало что-то ужасно. неприятное, и в двух шагах от нас шлепнулось ядро». Рялом с этим — жуткие подробности, кото- рыми Толстой уничтожает военную романтику, — то самое, чему он’-научился у Стенлаля. Осо- бенно характерна В этом смысл- деталь, кото- рая вволена в описание. раненого Веленчука: | «Ужасно тяжелое чувство произвел во мне вил его голой белой и здоровой ноги, когда с нее ` 107 сняли сапог и развязали черес». Из этой летали развертывается дальше, в Севастопольских очер- ках, рял жутких картин, окончательно засло- няющих собой романтические олеографии *”) Тот же прием-—у Стендаля. Фабриций с ужасом смотрит на убитого соллата: «Что всего более поражало его, это. необыкновенно грязные ноги трупа, с которого кто-то уже успел стащить са- поги, оставив на нем только скверные.испачкан- ные в крови панталоны... Что ужасало его всего более, так это открытый глаз покойника». Так подготовлены Севастопольские очерки. Толстой точно сознательно идет по слелам ро- мантиков, чтобы последовательно разрушать их поэтику. Он попадает на Кавказ—как булто на- очно для того, чтобы устроить очную ставку с Марлинским. и Лермонтовым и, уличив их в «не- правле», ликвидировать эту романтическую затею. В «Казаках» он смело ‘берет тралиционную ро- мантическую ситуацию — европеец среди’ дика- рей—с обычными для этой ситуации персонажами {Оленин, Марьяна, Лукашка). 1 Но в этой ситуа- ции нарушены все характерные - отношения—ро- мантическая трагелия паролирована. Марьяна ‚оказывается неприступной, верной своему Лу- кашке; вместо романтического старца—она сама произносит суд над жалким Олениным: «Уйди, постылыйь Оленин смешон в своей роли влюб- ленного «интеллигента», повторяющего роман- тические тирады разочарованных европейцев {«Колибы вы знали, как мне мерзки и жалки вы в вашем обольщении! Как только представятся мне вместо моей хаты, моего леса и моей любви эти гостиные, эти женщины с припомаженными *) Ср. в первом Севастопольском очерке: «Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здорозог тело». Злесь— частый у Толстого «оксюморон», как частный случай остран- нения. : ) } 108 буклямих... ит. д) *) ив то же время робко огля- лывающегося на самого’ себя: «Не выходи за Лу- кашку. Я женюсьна тебе. —«Что же этояговорю?— полумал он в то самое время, как выговаривал эти слова. —Скажу ли я то же завтра?» И хотя он’ твердо решает, что скажет, но Марьяна—уже е наивная черкешенка. Романтический сюжет ЕЕ `’вывернут на изнанку: другом Оленина делается ЕЕ е Марьяна, а Ерошка,- который оказался на ме- сте романтических отцов или старцев, ‘произ- носящих заключительное нравоучение герою. Вместо слов Пушкинского старика: «Оставь нас, горлый человек»!— слова Ерошки: «Гак разве про- зцаются? `Лурак! лурак!... Бель я тебя люблю, я ` тебя как жалею! Мурло-то, мурло-то лавай сюла.. ( Я тебя люблю. Прощай!... Прощай, отец. Прощай! Буду помнить тебя!» Более того—Ерошка берет на себя совершенно новую роль, давая Оленину ^ уроки мудрости и смелости: «На хорошую левку поглядеть грех? Погулять с ней грех? Али любить се` грех? Это у вас так? Нет, отец.мой, это не грех, а спасение. Бог тебя слелал, Бог и левку слелал. Все Он, батюшка, слелал. Так на хоро- шую девку смотреть не грех. На то она сделана, чтоб ее любить да на нее радоваться». Романтиче- ский Кавказ еще раз высмеян со. всей силой Толстовского остраннения: «Он не нашел злесь ничего похожего на свои мечты и на’все слы-. шанные и читанные им описания Кавказа: «Ни- каких злесь нет бурок,. стремнин, Амалат-беков, героев и злодеев **), —лумал он. Люди живут как. живет прирола: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять умирают, и никаких условий, исключая тех явь `} Ср. в «Цыганах» Пушкина: «Когда б ты зна; ла, когла бы ты воображала неволю лушных городов **} Ср. выше в «Рубке леса». Курсив мой. = ^ : 409: неизменных, которые положила природа солнцу, траве, зверю, дереву. Других законов у-них нет»... ` Но `Толстой Злесь не ограничивается паро- Мией —он возвращается к илиллическому тону Руссо и замыкает, таким образом, весь цикл этого лвижения. Повторяется характерное: АЛЯ. Толстого явление—«герой» отходит на второй план, становится фоном лля описания. Целый рял глав проходит лаже без всякого его участия (ТУ —1Х)}, несмотря на детальное изображение его лушевной жизни в начальных главах. Здесь Оле- нин—тот же Нехлюдов из «Утра помещика» (ин- тересно, что и имя его то же_—Амитрий). Он °так же скомбинирован из материала самонаблю- ления. Особенно характерен в этом смысле мо- тив обновления, который так часто появляется па протяжении ранних дневников: «Уезжая из Москвы, он находился в том счастливом, моло- лом настроении луха, когла, сознав прежние ошибки, юноша вдруг скажет себе, что все это было не то, что все прежнее было случайно и незначительно, что он прежде не хотел жить ‚хорошенько, но что теперь, с выезлом: его из Мо- сквы, начинается новая жизнь, в которой уж не будет больше тех ошибок, не будет раскаяния, а наверное будет одно счастье». Общее описание жизни Оленина в Москве очень сходно с наброском автобиографических «записок» вдневнике (1650 г.}: «Зиму третьего гола я жил в Москве, жил очень безалаберно, без службы, без занятий, без цели; и жил так не потому, что, как говорят и пишут. многие, в Москве все так живут, а просто’ по- тому, что такого’ рола жизнь мне нравилась. — Частью же располагает к лени и положение мо- лодого человека в Московском свете». Оленин — «был юноша, нигде не окончивший курса, нигАе не служивший [только числившийся в каком-то присутственном месте), промотавший’ половину 110. ЖД Ева своего состояния и до двадцати четырех лет *) не избравший еще. себе никакой ‘карьеры и ни- когла ничего не делавший. Он был то, что назы- вается «молодой человек» в московском. Обще- стве». Этой характеристикой уничтожена мрач- ная «тайна» романтических героев. Злесь совер- шенно ясно. отступление Толстого от традиции: «У него не было ни семьи, ни отечества, ни веры, ни нужде. **) Он ни во что не верил и ничего не признавал. //0; не признавая ничего, он не только не был мрапным, скучающим и резонирующим юношей, зания на противоречия, хорошо знакомые нам по лневникам: «Он решил, что любви нет (ср. в дне- вниках: «Любви нет; есть плотская потребность сообщения, и разумная потребность в полруге жи- зни»), а всякий раз присутствие молодой и кра- сивой женщины заставляло его замирать..Он лавно знал, что почести и звание — вздор, но чувствовал невольно уловольствие, когла на бале полходил к нему князь Сергий и говорил ласковые речи» (ср. в дневниках: «Первый поклонился Голицыну и про- шел не прямо, -кула нужно»). Толстой как бы резю- мирует содержание собственных дневников, когла товорит об Оленине: «Он разлумывал нал тем, кула положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке, —на искус- ство ли, на на науку. ли, на любовьли к женщине, или на практическую деятельность, —не силу ума, серлца, образования, а тот неповторяющийся порыв, ту на один раз ланную человеку власть слелать из себя все, что он хочет и как ему ка- жется, и из всего мира все, что ему хочется». Оленин—так же, как Нехлюдов — не созданная а, напротив, увлекался постоянно». И слелуют ука-. *) Возраст самого Толстого в 1852 г. **) Характерная прибавка, невозможная в романтической характеристике. Курсив. мой. г 111 к. фигура, не ‘образ, не герой, а лишь мелиум. Ха-` рактерно поэтому; что именно в начале повести его лушевной жизни уделено столько внимания и сголько мелочности, которая в лальнейшем ходе не имеет почти никакого значения. Повторяется злесь и тот прием погружения в заоытье, который был отмечен в «Утре поме- щика». В дороге Оленин дремлет—прохолит рял бессвязных картин-воспоминаний: левущка, в.ко- торую он был влюблен, хозяйственная леятель- ность в деревне (связь. с Нехлюловым — точно злесь взят слелующий момент, так что образуется ‚ своеобразная ‘хронологическая послелователь- ` ность от «Отрочества» и «Юности» к «Казакам»).. жизнь в Москве-—с игрой в карты и цыганами, вплоть до ресторанов Мореля и Шевалье, кото- рые упоминаются в лневниках. Лальше— опять паролирование романтических шаблонов: «Во- ображение его теперь уже было в булущем, на Кавказе. Все мечты о булущем соединялись с образами амалат-беков, черкешенок, гор, -обры- вов, страшных потоков и опасностей. Все это представляется смутно; неясно; но слава, зама-- нивая, и смерть, угрожая, составляют интерес этого булущего. То.с необычайною храбростью и удливляющею всех силой он убивает и покоряет бесчисленное ‘множество горцев; то он сам го- рец и сними вместе отстаивает против русских свою независимость... Есть еще одна, самая ло- рогая мечта, которая примешивалась ко всякой мысли молодого человека о булущем. Это мечта: о женщине. И там она, между гор, представляется воображению ввиде черкешенки-рабыни, с строй = ным станом, длинною косой и покорными глубо- кими глазами. Ему представляется в горах уелиненная хижина и у порога она, ложилаю- щаяся его в то время, как он, усталый, покры- тый пылью, кровью, славой, возврашается.к ней, , 112 | и ему чулятся ее поцелуи, ее плечи, ее сладкий . «голос, ее покорность». Здесь—все атрибуты ро- мантических поэм и повестей собраны воедино: Кавказ, героизм, покорная черкешенка. И как выше психологическая схема романтического скитальца разбита олной маленькой деталью — «ие было нужлы», так злесь сюжетная схема остранняется и пародируется лальнейшим ее раз- витием: «Она прелестна, но она необразована, дика, груба. В ллинные зимние вечера он начи- нает воспитывать ее. Она умна, понятлива, ларо- вита и быстро усваивает себе все необходимые знания. Отчего же? Она очень легко может вы- учить языки, ` читать произведения французской литературы, понимать их. Моне Паше 4е Раг$, например, лолжно ей нравиться. Она может и - говорить по-французски. В гостиной она может иметь больше природного достоинства, чем лама самого высшего общества. Она может петь, про- сто, сильно и страстно. «Ах, какой взлор! гово- рит он сам себе. А. тут приехали на какую-то станцию и нало перелезать из саней в сани и лавать на волку. Но‘ он снова ищет воображе- нием того взлора, который он оставил, и ему представляются опять черкешенки, слава, воз- вращение в Россию, _Флигель-ал‘ ютантство, пре- лестная жена». Но, как выше было уже замечено, паролиро- : ванием романтического сюжета «Казаки» не исчерпываются — Голстой ‘вступает в борьбу с романтикой не Только лля того, чтобы низверг- нуть ее и наложить свое уею на все ее. шаб- лоны, но и лля того, чтобы противопоставить ей нечто лругое, новое. В этом отношении очень интересно место о горах. Сначала пародируется шаблон: «Вот оно гле начинается!» говорил себе Оленин, и все жлал вила снеговых гор, про которые говорили ему. Олин раз, перел вечером, ногаец 115 ямщик плетью указал из-за туч на горы. Оленин с жалностью стал вглялываться, но было пас- мурно, и облака ло половины застилали горы. Оленмну виднелось что-то серое, белое, курчавое, и как он ни сгарался, он не мог найти ничего хорошего в виде гор, про которые он столько читал ий слышал. Он полумал, что горы и облака имет. совершенно одинаковый вид и что особенная. кра- сота снеговых гор, о которых ему толковали, есть такая же вылумка, как музыка Баха и любовь*) к женщине, в которые он не верил, —и он пере- стал ложилаться гор.» 3? На место этого шаблона Толстой ставит свое описание, которде слелано согласно его метолу («описание недостаточно»): описываются не самые горы, а впечатление от них—горы становятся фоном, на котором все получает новый характер: «Все московские вос- поминания, стыл`и раскаяние, все пошлые мечты о Кавказе, все исчезли и не возвращались более. «Геперь началось», как будто сказал ему какой-то торжественный голос: И лорога, и влали виднев- шаяся черта Терека, и станицы, и народ,—все это ему казалось теперь уже не шуткой. Взгля- нет на небо—и вспомнит горы. Взглянет на себя, на Ванюшу—олять горы. Вот елут лва казака верхом, и ружья в чехлах равномерно поматы- ваются у них за спинами, и лошали их перемеши- ваются гнелыми и серыми ногами, а горы... За Тереком вилен`дым в ауле, а горы... Солнце всхо- лит и блещет на вилнеющемся из-за камыша Тереке, а горы... Из станицы едет арба, женщины ходят, красивые женщины, молодые а горы... Абреки рыскают в`степи, и я еду, их не боюсь, ‘у меня ружье и сила, и мололость, а горы...» Вот пример не обличительного, не сатирического остраннения. Впечатлением от гор_мотивируется *} Здесь—курсив Толстого 114 ЕЕ ИЕР ТРЕЕ: се И ее прихотливая смена деталей, резко, как бы впер- вые воспринимаемых благоларя присутствию этого необычного фона. Использована лирическая Форма концевых повторений—нечто вроде «га- зэлы», с ее прикрепленными к концам определен. ных строк повторениями одних и тех же слов. У Толстого—это один из вилов «диалектики души», и в этом смысле есть аналогия между описанием тор и многочисленными примерами снов, видений, бреда и вообще таких состояний, когда’ нару- шается обычный порядок лушевной жизни. Тол- стой часто употребляет этот прием—и иногла в изображении совершенно второстепенных лиц, так что мелочность этого анализа остается со- вершенно самоценной и не имеет никакого сю- жетного или композиционного значения. В ‘по- вести «Два гусара» душевное состояние Корнета Ильина, лица совершенно эпизодического, изо- бражается аналогичным приемом. Мотивировка — в том, что: Ильин проиграл’ в карты казенные деньги: «Что теперь я булу делать?» рассуждал он. «Занять у кого-нибудь и уехать». Какая-то барыня прошла по тротуару. «Вот так глупая ба- рыня», подумал он отчего-то. „Занять-то не у кого. ГТогубил я свою молодость“. Он подошел к рялам. Купец в лисьей шубе стоял у дверей лавки и зазывал к себе. «Коли бы восьмерку я не сиял, я бы отыгрался». Нищая старуха хныкала, следуя за ним. „Занять-то не У кого“. Какой-то тосподин в медвежьей шубе проехал, булочник стоит. «Что ‘бы сделать такое необыкновенное? Выстрелить в них? Нет, скучно! /7огубил я свою молодость». `. После- этого описания гор Оленин налолго. ‘исчезает. Слелует «географическая» глава, опи- сывающая местность, нравы и обычаи —тот самый пог Ч’оецуге, который развернулся в «Кавказском пленинике» Пушкина в целый «отчет путешест- 115 Зи венника», не связанный с событием*}, и полавил собой личность нленника. У Пушкина злесь ска- залась традиция описательной поэзии ХУШ. в.; у Толстого—возвращение к проблеме описания после изжитой романтической новеллы. Резуль- таты схолные: Оленин, намеченный первыми гла- ‚вами в герои повести, начинает играть чрезвы- чаино пассивную роль и сосредоточивает На себе „ внимание только там, гле Толстой` пользуется р ИМ АЛЯ «диалектики души», и где интересно самое ий изображение лушевной жизни, а не фигура героя т ‘как определенно-очерченной индивидуальности | (так в главе ХХ—Оленин в лесу). Интересно, что между первоначальным описа- нием Оленина и послелующим его поведением за- метно некоторое противоречие, которое тоже свидетёльствуето неустойчивости его фигуры как индивидуальности —иначе говоря, о том, что не на И его личности строится повесть. Вначале Толстой делает специальную оговорку, вылеляющую Оле- нина из ряла романтических героев—он не был «мрачным, скучающим и резонирующим юношей». Тут же это подкрепляется словами о том, что Оле- нин «сознавал в себе этого всемогущего бога, молодости, эту способность превратиться в одно . желание, в одну мысль, способность захотеть и сде- НИ лать, —броситься головой вниз в бездонную про- | пасть, не зная за что, не зная зачем». Но что же общего между этим Олениным первых глав и по- слелующим Олениным—вялым, бескровным резо- нером, который все ищет каких-то формулировоки | совершенно неспособен непосредственно, без оглядки, отдаться одному желанию или одной мысли! Резкое ‚противоречие, которое. явилось не случайно, а по необхолимости и совершенно естественно: вначале Оленин изображается на `*) Письмо Пушкина к Гнеличу, 1822 г. 16 фоне романтических шаблонов и. имеет само- ценное значение, а в лальнейшем/он нужен Тол- стому лишь как мотивировка внутренних моно- логов и лушевной диалектики, потому что центр повести. перемёстился. Образуется характерный для Толстого параллелизм, но, как и в «Утре помещика», он не’ развернут настолько; чтобы Оленин занял в повести соответствующее ему место. «Герой» слишком вылвинут, чтобы не требовать к себе специального внимания; с дру- той стороны—история его душевной жизни слиш- ком не собрана, чтобы не отступить на второй план перел натиском другого материала. Повторилось то самое, что наблюдали мы в «Утре помещика». Обернувшись Олениным, Не- хлюдов остался тем же резонером, —лицом лишь сцепляющим, а’не организующим повесть. Еще. раз не улалось Толстому развернуть болыную Форму. Именно поэтому, вероятно, он напечатал «Казаков» только в 1865 году, и то пол давлением внешних условий”). Это был периол улаления от литературы—в это время он писал Фету: «Я живу в мире столь далеком от литературы и ее кри- ‘тики, что, получая такое письмо, как ваше, пер- вое чувство мое —уливление. Да кто же такой написал «Казаков» и «Поликушку»? Да и что рассуждать о них? Бумага все терпит, а релактор за все платит и печатает». Что-то в «Казаках» ^} Повесть была перелана М. Н. Каткову.в уплату про- игранных ему в 1862 г. денег (см. «Переписку с А. А. Толстой». Толстовский Музей, т. |. Петербург. 1941. Стр. 159). Ср. в письме Толстого, 1898 г.—по поволу неоконченных повестей; «Если я буду исправлять ‚их, пока останусь доволен, я ни- 'когла не кончу. Обязавшись же отдать их издателю, я дол- жен булу выпустить их 115 9ие|]5. Так случилось со мной с повестью «Казаки»: явсе не кончал ее; но тогда проиграл деньги и для. уплаты передал в редакцию журнала». (Новый -сбо»н. писем Л. Н. Толстого. Собрал '*П. А. Сергеенко. Под ол. А. Е. Грузинского. М. 1912. Стр. 165}. Я з ему самому нравилось, но конечно не Оленин, а скорее Марьяна и Ерошка. Эту часть повести он, вероятно, и разумеет, когла в том же письме “ ‘говорит, что «Казаки» —‹с сукровицей, хотя и ‹ - плохо». Повесть эта, повидимому, составляет часть задуманного им большого романа—к`’ мысли о нем он возвращается и позже; в дневнике 1865 г. есть запись: «Читал Троллопа — хорошо. Есть поэзия романиста: 1) в интересе сочетания со- бытий—Бреллон, мои Казаки’ (будущие)». 3 Не- — оконченный автобиографический_ роман, неокон- а | ченный «роман русского помещика», неокончен> о ный Кавказский роман-—таков неизбежный ре- | зультат тех исканий новой формы, которым. прелан Толстой этого периода. ВЕ - 2 се Большие формы временно оставлены — Тол- стой переходит к военным «статьям», к фель- В етонам, которые он собирался писать каждый | месяц. Вместо новеллы—лвижущаяся панорама, построенная на скрещивании лвух восприятий: восприятия постороннего наблюдателя, рю замечающего все детали (волонтер в «Набеге»), 1 восприятия военного профессионала. ое паралоксальные сочетания, которыми нарушается батальный канон о романтиков. Таков. первый Севастопольский очерк («Севастополь в декабре 1854 гола»). Меняется самый материал—вводлятся. такие элементы, которые прежде оставались вне ‚ искусства. Паролийных приемов здесь уже нет, но ясно, от какого шаблона отступает Толстой, нашелший себе.опору в Стёнлале: «Да! вам не- пременно предстоит разочарование, если вы. в первый раз в‘езжаете в Севастополь. Напрасно в вы булете искать хоть на олном лице слелов И Е суетливости, ра-терянности или. лаже энтузиазма, 118 готовности к смерти, рещимости, —вичего этого нет: вы видите будничных людей, спокойно занятых будничным делом, так что, может быть, вы упрек- нете себя в излишней восторженности, усомни- тесь немного в справедливости понятия о герои- стве защитников Севастополя® которое состави- лось в вас по рассказам, описаниям и по ВИАу_ и звукам с Северной стороны». И вот—вместо картины боя описание госпиталя. Центр тяжести перемещен: «Бы увидите, как острый кривой нож ‚ входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, разлирающим криком и проклятиями раненый влдруг`прихолит в чувство; увилите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой раненый и, гляля на операцию товарища, _кор- чится и стонет, не столько от физической боли, сколько от моральных страланий ожидания, — увидите ужасные, потрясающие лушу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и бле- стящем строе, с* музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами, и гарцующими генера- лами, а увидите войну в и СЕ т нии, — в крови, в страланиях, в смерти... Неларом Толстой выбрал лля этого очерка форму.обозрения— его зритель, которого он водит за руку по всем лостоиным внимания пунктам и заставляет прислушиваться и приглядываться («вы_ ' смотрите», «вы вхолите», «вы непременно испы- тасле» и т. д.}, лаже не волонтер, а’ любопыт- ствующии корреспондент, который реагирует на каждое впечатление, резко меняя свое восприя- тие. Так мотивируются нужные "Толстому пара- доксы. После госпиталя—картина похорон офи- цера, «с розовым гробом и музыкой и развеваю- щимися хоругвями; до слуха вашего лолетят, может быть, звуки стрельбы с бастионов, НО ЭТО. не наведет вас на прежние мысли; похороны пока о ‚вам весьма красивым воннственным зре- 119 р `лищем, звуки-_весьма красивыми воинственными звуками, и вы не соедините ни с этим зрелищем, ни с этими звуками мысли ясной, перенесенной на себя, о страланиях и смерти, как вы это слелали на_ перевязочном пункте». Багальные ‚сцены остраннены будничными деталями, кото- рые, тоже не без паралоксальности, выносятся на первый план: «Это он с новой батареи нынче палит, —прибавит старик, равнодушно поплевывая на руку»; фурштатский соллатик «спокойно мур- лыкает себе что-то пол нос» и исполняет ‘свое дело «так же спокойно, ‘самоуверенно и равно- лущно, как бы все это происходило гле-Нибуль ие в Гуле или в Саранске»; молоденький офицер жалуется, что на 4-ом бастионе плохо—но не от бомб и пуль, как можно ожилать, а «оттого, что грязно»; на самом бастионе («Гак вот он, 4-й бастион, вот оно, это. страшное, лействи- тывая” маленькое чувство горлости’и большое чувство полавленного страха») —матросы играют .Р в карты под бруствером, а офицер «спокойно свертывает папироску из желтой бумаги» (леталь эта особенно укреплена тем, что повторена еще м раз после описания раненого’ матроса: «Это | кажлый лень этак человек семь или восемь», говорит вам морской офицер, отвечая на выра- жение ужаба, выражающегося на вашем лице, зевая в свертывая папироску из желтой бумвги); офицер отдает приказание стрелять—и матросы «живо, весело, кто. засовывая в карман трубку, жто дожевьвая сухарь, постукивая полкованными сапогами по платформе, пойдут к пушке. и за- рялят ее». Первый Севастойольский очерк — своего рола программная статья к слелующим очеркам. Тут Голстой совершенно избавил себя от посредни- чества Нехлюлдовых и Олениных, но характерно, 120 тельно ужасное место!» лумаете вы себе, испы-. а. что чье-то прелполагаемое восприятив оказалось ему необходимым. От своего лица (какуПушкина— «Выстрел», «Станционный смотритель», «Капитан- ская дочка») Голстой никогда не‘пишет, потому что он, в сущности, никогда не повествует. Раз- витие чисто - повествовательной Формы было лелом прелылущего поколения (50-х голов)—= эпоха Толстого и Достоевского есть кризис по- зествоватеьной прозы. Достоевский разверты- вает лиалог, сокращая до минимума `описатель- ную ^и новествовательную часть и придавая ей характер суб‘ективного комментария; Толстой развивает конкретную мелочность в описаниях и соединяет ее с генерализацией. Неудивительно, что. после них русский роман останавливается в своем развитии, и на смену ему являются анеклоты Чехова. .Гургенев заканчивает собой период по- вествовательной прозы, возобновленный после Карамзина Нарежным, Марлинским, Пушкиным, Гоголем, Лермонтовым и развернувшийся в целый поток повестей и романов. После них повество- вательная проза отхолит на второй план и со- злает младшую линию прозы, которая ищет спа- сения от Тургеневскаго языка в’народных лиа- лектах и древне-русском сказе—Вельтман, Даль, Мельников-Печерский, Лесков. 34 Линия эта возро- лилась и лала новые образцы в современной прозе, преодолевшей канон Толстого и его полра- жателей—у Фо» у Кузмина, У Замятина и др. Таково в.-сжатом виде движение русской прозы ХХ в. В этом смысле творчество Толстого есть кризис художественной прозы, ‘и долго русская литература живет пол гнетом канонизации этого кризиса. Злесь —настоящий, органический, р. личный источник Толстовской «рассудочности и «двойственности». Толстой сам чувствовал это и очень точно выражал свое чувство в письмах 121 еше = Е арии нь ынады к (Страхову (4872 г.} указывая на особенное положение русской литературы, еще не имеющей. своей прочной традиции: «Правпа что ни олномУу французу, немцу, англичанину не придет в голову, если он не сумасшелший; остановиться на моем . месте и залуматься о том—не ложной ли прием, не ложный ли язык тот, которым мы пишем ия писал, а русский, если он не безумный, лолжен залуматься и спросить себя: прололжать ли пи- сать. поскорее свой драгоценные мысли, стено- трафировать или вспомнить, что и «Бедная Лиза» читалась с увлечением кем-то и хвалилась, и поискать других приемов языка. .... Я. изменил приемы свосго писания и языка, не потому, что рассуждаю, что так надобно, а потому, что даже Пушкин мне смешен...,. Последняя волна, по- этическая парабола, была при Пушкине на выс-, шей точке, потом Лермонтов, Гоголь, мы грешные и ушла пол землю, другая линия пошла в изучение народа ий выплывет, Бог ласт, а Пушкина период умер, совсем сошел на нет»35. Гораздо позже, в 1895 голу, Толстой; в беседе с Л. Я. Гуревич, возвращается к этому же вопросу и чрезвычайно ясно формулирует: «Прежде всякие описания давались с трулом даже более крупным . талантам, теперь это стало легко всякому. .... Вы спросите. меня, почему же тогла, еще не особенно лавно, во времена Пушкина и Гоголя, искусство стояло на такой высоте? Я думаю, что в то время искусство еще вырабатывалось, нужно было выработать форму—форма ‘не давалась ‘как 4ч10-то готовое, что можно очень легко сделать внешним средством —затверженными и всем лд- ступными техническими приемами. .... Оттого в искусстве того времени все было так свежо. .. даже Гоголевский Ноздрев, силящий на полу: и хватающий за платье танцующих. Ро’ искусство, начавшееся у нас в то``ремя, выработало форму, 92 ’ сделало ее доступной для всех и теперь разлагается».3в Тут, между прочим, с совершенной ясностью раз- личаются форма (© «содержании» нет и речи) и простая техника как навык, —понятия, которые с таким рутинным упорством! до сих пор смеши- ваются в сознании большинства людей, толкующих и пишущих о литературе. - В повествовательной прозе основной! -тон дается рассказчиком, который` и образует собой : -- фокусную точку зрения. Толстой всегла—вне своих лействующих лиц, поэтому ему нужен ме- = лиум, на восприятии которого строится описание. `Эта необхолимая ему форма созлается посте- пенно. Собственный его тон имеет всегла тенден- цию развиваться вне описываемых сцен, парить нал ними в виле генерализаций, поучений, ‘почти проповедей *). Проповеди эти часто принимают характерную лекламационную форму, с типичны ми риторическими приемами. Так начинается вто- рой Севастопольский очерк («Севастополь в мае р. 1855 гола»): «Уже шесть месяцев прошло с тех пор, ° как просвистало первое ядро с бастионов’ Сева- стополя и взрыло землю на работах неприятеля, и с тех пор тысячи бомб, ядер и пуль не переставали 5 летать с бастионов в траншеи и из ‚траншей в бастионы, и ангел смерти не переставал парить нал ними. Гысячи людских самолюбий успели оскорбиться, тысячи —успели уловлетвориться, на= лдуться, тысячи—успокоиться в об‘ятиях смерти. Сколько розовых гробов и полотняных покровов! А все те же звуки разлаются с бастионов, .6се так же с невольным трепетом и страхом смотрят в ясный вечер французы из своего лагеря на желтоватую изрытую землю бастионов Севасто- поля.... все так же в трубу рассматривает с вышки телеграфа `` штурманский унтер-офицер "} Недаром Телстой еще в 1351 году писал проповеди. С | | а 125 пестрые фигуры французов. .... И все с тем же - жаром стремятся с различных сторон света раз- нородные толпы людей с еще более разнородными желаниями к этому роковому месту. А вопрос, не решенный липломатами, все еще не решается порохом и кровью». Типичная речь оратора или проповелника—с наростающей интонацией, с эмо- циональными повторениями, с фразами широкого декламационного стиля, рассчитанными на боль- шую толпу слушателей. Тон этот проходит через всю вещь, возвращаясь в уларных местах очерка. Так—глава ХГУ, отделяющая первый лень от вто- рого, целиком написана в.том же стиле, с теми же приемами: «Сотни свежих: окровавленных тел людей, за два часа тому назад полных разно- образных, высоких и мелких, надежл и желаний, с окоченелыми членами лежали на росистой цве- тущей долине, отлеляющей бастион от траншеи, и на ровном‘ полу часовни мертвых в Севасто- - поле: сотни люлеий с проклятиями и молитвами на пересохших устах ползали, ворочались и стонали, элни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта, — а все так же, как и в преж- ие Одни, загорелась зарница нал Сапун-горою,. ‚ поблелнели мерцающие звезды, потянул ‘белый туман с шумящего темного моря, зажглась алая заря на востоке, разбежались багровые длинные тучки по светло-лазурному горизонту, и все так же, как и прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожившему миру, выплывало мо- тучес, прекрасное светило». Схема обеих «про- мовелей»х совершенно одинакова: «тысячи... ты- сячи... а все те же... все так же... и все с тем ЖС..... СОТНИ... СОТНИ... а все так же, каки в ирежние дни... и все так же, как и в прежние АНнИиё.» Аля ораторских приемов еще чрезвычайно характерны такие обобщающие антитезы, как 124. = «тысячи.... успели оскорбиться, тысячи — успели Удовлетеориться» или «сотни тел, полных разно- образных, высоких и мелких, належл и желаний. .._ сотни людей с проклятиями #1 молитвами». Так же написано заключение, которое вместе с при- введенными кусками образует, лействительно, це- лую проповедь: «Да, на бастионе и на траншее выставлены белые флаги, цветущая долина на- полнена мертвыми телами, прекрасное солнце спу- скаестся к синему морю, и синее море, *} колы- хаясь, блестит на золотых! лучах солнца. Тысячи людей толпятся, смотрят, говорят и улыбаются друг другу. И эти люли христиане, исповелующие один великий закон любви и самоотвержения. . > ит. д. Таков один масштаб этого очерка— масштаб: крупных долей. Пол ним располагаются деления: иного, «Стендалевского» масштаба. Злесь по- является рял действующих лиц,-которых в первом очерке не было совершенно. И замечательно, что, первое появляющееся лицо, штабс-капитан ‹Ми-. хайлов, описан с такой мелочностью, точно ему предстоит дальше роль главного героя, вокруг которого должны расположиться события: со- общаются не только подробности его наружности- и-одежлы, но и его воспоминания о «голубоглазой Наташе», его мысли, мечты и належлы. На самом, деле Михайлов потом отступает совершенно на. второй план—и мелочность эта остается само- ценной. В связи с вопросом о повествовательной прозе’ и о приемах Толстого интересно здесь. остановиться на том, как Толстой описывает Михайлова. Как уже не раз указывалось — это. всегда предмет особенного внимания и заботы хля Толстого. В прозе повествовательного типа *) Отмечаю курсивом слова, связывающие это место’ с: прелылумшим. у ‚зывает и не строит сюжетной новеллы—он не `-ловок и как будто “`стыллив в лвижении. На ‘тон и способ описания лействующих лиц опре- делястся тоном рассказчика и требованиями сю- жета. Иногла лействующее лицо описывается сна- чала как бы со стороны—точно рассказчик сам сще не знает его, а только’ разглядывает.. Так часто вводяпся персонажи; чтобы после, когла роль ‘их определяется, так или иначе развернуть подробную характеристику. Толстой.не расска- вводит своего персонажа, а сразу ставит его. Но описание со стороны, более того —описание, как бы проведенное сквозь чье-то чужое восприятие, есть обычный и необходимый Толстому прием (ср. портрет Кноринга, Крафта и т. д.}. Свое- образно решена эта проблема во втором Сева- стопольском очерке. Сначала—описание совер- шенно со стороны: «Высокий, немного суту- ловатый: пехотный офицер, натягивая на руку не совсем белую, но опрятную перчатку, вышел из калитки одного из маленьких матросских ломи- ков, настроенных на левой стороне Морской улицы, и, залумчиво глядя себе пол\ ноги, напра- вился в гору к бульвару. Выражение некра- сивого лица этого офицера не изоблицало: боль- них умственных способностей, но простолушие, рассулительность; честность и склонность к порялочности. Он был дурно сложен, не совсем- нем была мало’ поношенная фуражка, тонкая, немного странного лилового цвета шинель, из- под борта которой виднелась золотая цепочка. часов, панталоны со штрипками и чистые, бле- стящие опойковые сапоги. Он; должен был быть или немец; сжели бы не изобличали черты лица егочистого русского происхождения, или ал‘ютант, или квартирмейстер полковой (но тогда бы у него были шпоры), или офицер, на время кампании перешедший из кавалерии, а может и из гварлии». 126 Описание сопровожлается лаже лдогадками и размышлением, так что момент появления персо- нажа как бы на самом деле совпалает с моментом разглялывания его самим автором, который еще; не знаст, кто это такой. Но ‘игры иллюзией злебь никакой нет—это обычный способ Толстовского описания, только лишенный в ланном случае вся- кой мотивировки, хотя бы в лице того юнкера, который в «Рубке леса» рассматривает Крафта. | Что это так, доказывается резким переходом от - этой части описания к лальнейщей: «Он, дей- ствительно, был офицер, перешежший из кавалерии, и в настоящую минуту, поднимаясь к бульвару, ‚думал о письме, которое сейчас получилот быв- шего товарища, теперь отставного, помещика Т. тубернии и жены его, блелной голубоглазой На-` таши, своей большой приятельницы. (Он вспоинил одно место письма...» и т. д. От разглялывания со стороны-—к сообщению того, что лумал ио чем вспомнил Михайлов. Лалыне—целый вну- тренний монолог: мечты о том, как он получит Теоргия, «а потом опять будет дело, и мне, как известному человеку, поручат полк... под- полковник... Анну на шею... полковник... > И все эти подробности— эта голубоглазая Наташа и помещик Т. губернии, письмо которого в ко- вычках приволится злесь же (с наивной мотови- ровкой, что Михайлов вспомнил. одно место из него)—все это не развивается дальше. Появля- ются другие лица, среди которых Михайлов не только не вылеляется своей ролью, но на-` оборот—часто совершенно стушевывается и усту- пает место им. и. ) Намеченная в «Рубке леса» диалектика души развертывается здесь в целую сестему. Второй очерк сосрелоточен на изображении батальных сцен. Дается ряд внутренних. монологов, обна- жающих скрытый механизм душевной жизни 127 каждого. Все действующие лица — Михайлов, : _Праскухин, Калугин, Гальцин, Пест— поочередно. _ проходят через химический метод Голстого. Ми- хайлов должен итти со своей ротой в ложементы: «Наверное мне быть убитым нынче, я чувствую. И главное, что не мне нало`было идти, а я сам вызвался. И уж это всегла убьют того, кто на- прашивается. И чем болен этот проклятый Не- пшисецкий? Очень может быть, что и вовсе не болен: а тут из-за него убыют человека, непре- иенно убьют. Впрочем, ежели не убьют, то верно. представят. Я видел; как полковому командиру понравилось, когда я сказал: позвольте мне идти, ежели поручик Непшисецкий болен. Ежели не выйдет. майора, то Владимира наверно. Вель я. уж тринадцатый раз илу на бастион. Ох, 13— скверное число. Непременно убъют, чувствую, что убьют...» и Т. д: Калугин илет к бастиону: «Ах, скверно! полумал Калугин, испытывая какое-то, -неприятное. чувство, и ему тоже пришло прел- чувствие, т. е. мысль очень обыкновенная, — мысль. о смерти. Но. Калугин был самолюбив и. оларен деревянными нервами, то, что называют храбр олним словом. Он не поддался первому чувству и стал оболрять себя». Но-лальше с Калугиным повторяется то же, что было с Михайловым: «Ему вдруг сделалось страшно: он рысью пробе- жал шагов пять и прилег на землю. Когла же бомба лопнула, и лалеко от него ему стало ужасно лосално на‹‘себя, и он встал, оглядываясь, не видал ли кто-нибуль его падения... Он, ко- торый всегла хвастался, что никогда не наги- бается, ускоренными шагами и чуть-чуть не: ползком пошел по траншее. «Ах! нехорошо!—по-- думал он, споткнувшись, —непременно убьют». В, одном: месте-когла Михайлов вместе с Паску- хиным илут_из ложементов—лаются параллель-- ные монологи их обоих: «Чорт возьми! как они: 128 — тихо илут, —думал Праскухин, беспрестанно огля- дываясь назал, шагая полле Михайлова. — Право, лучше побегу вперел: ведь я передал приказание... "Впрочем, нет:-вель могут рассказывать потом, что я трус! Что булет, то булет: поилу рядом». —«И зачем он идет за мной?—думал со своей стороны Михайлов.—Сколько. я ни замечал, он `всегла приносит несчастие. Бот она летит, прямо сюла, кажется». Сцены страха сменяются сценами смерти и. ранения. Развертываются внутренние моно- логи, особенность которых в том, что они илуг в разрез с О Смерть Праскухина описана иносказательно — сам он не догадывается, ч Е. умрет: «Слава Богу! я только контужен... Верно я в кровь разбился, как упал», полумал он... Потом какие-то красные огни запрыгали у него ‘в глазах, а ему показалось, что соллаты кладут на него камни; огни все прыгали реже и реже, камни, которые на него наклалывали, лавили его больше и больше. Он слелал усилие, чтобы- разлвинуть камни, вытя- нулся и уже болыше не видел, не слышал, не лумал и не чувствовал. Он был убит на месте осколком в середину груди». Злесь уже нельзя го- ворить о «реализме», о «правде» —свидетелями и судьями. могли быть, очевилно, только умершие. Самый материал обязывает, чтобы мы говорили о приеме. Ихарактерно, что Толстому не столько нужен ‘факт смерти (потому что никакого сю- «жкетного. значения смерть Праскухина не имеет), сколько процесс умирания. Праскухин сделан по- сторонним самому себе—это тот же прием, ко- торый знаком нам в иных мотивировках. Го же разложение лушевной жизни, как бы наблюдае- мой со стороны, причем здесь этот анализ усилен тем, что действительный смысл всего наблюдаемого — совсем иной. Совершенно так же 129 поступает Толстой с Михайловым; но отношение обратное: «Все кончено: убит», полумал он, когла бомбу разорвало..., и он почувствовал улар и И жестокую боль в голове. «Госполи! прости мои | согрешения», . проговорил он, всплеснув руками, и приподнялся и без чувств упал навзничь... «Это луша отхолит, — полумал он. — Что. будет шам?. й Господи! приими лух мой с миром»... Он был | камнем легко ранен в голову». В этом контрастном сопоставлении ` скрыт | типичный Толстовский паралокс, остранняющий | тралиционное «литературное» представление о Не смерти особенно о смерти героической. Толстой как бы говорит то же, что он говорил о Кавказе: Е И люди умирают совсем не так, как принято об у этом писать. Не такова природа, как ее изобра- — жают, не такова воина, не таков Кавказ, не так в. - выражается храбрость, не так люли любят, не У так живут и лумают, не так, наконец, умирают — - вот общий источник всей Голстовской системы. Близится самое роковое и вместе с. тем не- } избежное для Толстого «не то»—не таково искус- ство, как об нем пишут и лумают. В этом смысле Толстой; действительно, канонизатор кризиса—обличительные, разрушительные . силы скрыты почти в каждом его приеме. Голстой—не зачинатель, а завертитель. Это хорошо чувство- вал Лостоевский, когла писал Страхову {1871 г.): «А знаете, вель это все помещичья литература. Она сказала все, что имела сказать (великолепно у Льва Толстого). Но это в высшей ‘степени по- мещичье слово было послелним». 9" Неларом второй Севастопольский очерк раз- й вернут на фоне нравственной проповели. Нела- || ром в конце Толстой как бы с нелоумением °” оглядывается на свое произведение: «Гле выра- || жение зла, которого должно избегать? Гле вы- | - 'ражение лобра, которому лолжно подражать в й * 130 этой повести? Кто злодей, кто герой ее? Все хороши и все лурны. Ни Калугин со своею бле- стящею храбростью —Бгауоиге ае депНЙотте-—и тщеславием, двигателем всех поступков, ни Пра- скухин, пустой, безврелный человек, хотя и пав- иий на брани за веру, престол и отечество, ни Михайлов `со своею застенчивостью, ни Пест, ребенок без твердых убеждений, не могут быть ни злодеями, ни героями повести». Гут уже нет ни капитана. Хлопова, ни лаже Веленчука. Ми- кроскопический анализ и химическая реакция уничтожили лаже эти образы. Механизм лушев- ной жизни оказался у всех одинаковым. Юнкер Пест рассказывает, как он заколол: француза; но Голстой, так сказать, вмешивается в его рас- сказ и, лаже не заботясь ни о какой мотиви- ровке, прямо и сурово говорит: «Но вот как это было действительно». И вместо полвига, вместо героизма — что-то нелепое, непонятное, совер- шающееся помимо его‘воли и сознания, как- будто во сне: «Пест был в таком страхе, что решительно не помнил, долго ли, куда и кто, что. Он шел как пояный. Но вдруг со всех сторон заблестел миллион огней, засвистело, затрещало то-то. Он закричал и побежал куда-то, потому что все бежали и. все кричали. Потом он. спо- ткнулся и упал на ч/10-то... Кто-то взял ружье и воткнул штык во и/10-то мягкое. „Ай, Плеш!“ за- кричал к710-то страшным, пронзительны голосом, и тут только Пест понял, что он заколол фран- цуза. Холодный пот выступил ‘у него по’ всему телу, он трясся как в лихорадке и бросил ружье. Но это. прололжалось только одно. мгновение: ему тотчас же пришло в: голову, что он герой». Так развернулся в руках Толстого сравни- тельно скромный метод Стендаля. Толстой уличает - на кажлом шагу своих же лейиствующих лиц. Тот же Пест рассказывает, как он разговаривал с 151 французскими соллатами во время перемирия; Толстой опять вмешивается со своими показа- ниями:. «В сущности. же, хотя и был на переми- рии’ он не успел` сказать там ничего особен- ного... иуже дорогой прилумал те французские фразы, которые теперь рассказывал». Калугин, князь Гальцин и олин полковник холят по буль- вару и говорят о вчерашнем деле: «Главною пу- теволительною нитью разговора, как это всегла бывает в полобных случаях, было не самое дело, а участие, которое принимал рассказы-л вающий в деле. Лица и звук голосов их имели серьезное, почти печальное выражение, как булто потери ‘вчерашнего дня сильно трогали и огорчали каждого; но, сказать ‚по правде, так как - никто из них не потерял очень. близкого чело- вска,. это выражение печали было выражение официальное, которое ‘они - только, считали. обя- занностью ‘выказывать. Калугин и полковник были бы готовы кажлый лень видеть такое лело} с тем чтобы только кажлый раз получать золотую саблю и генерал-маиора, несмотря на то, что они были прекрасные люди». Снижается прелста- вление не только: о героях, но и о просто «пре- красных людях», лушевный состав которых ока- -| зывается более, сложным, чем об этом принято писать, и вместе с тем более простым—уУ всех одинаковым. Неларом Толстой сравнивал людей с реками—«вола во всех олинакая и везде одна и та же». Это все та же постоянная у Голстого система отступления —«Моли не бывают такими». И потому он неизменно. лержится/в. стороне. от | своих персонажей—олинаково близкии и олина- ково далекий им всем. Во втором Севастополь- | ском. очерке его личная роль как автора сволится к постоянному вмешательству в разговоры и поступки порсонажеи, к постоянным показаниям, что они на самом деле чувствуют и’ думают. 152 о / т После всех этих обличений он описывает олну жуткую сцену, чтобы ею покончить со всеми этими «возвышающими обманами» и, противопоставив „им «низкую истину», перейтик своему проповелни- ческому тону: «Но довольно. Посмотрите лучше на этого’ лесятилетнего мальчишку, который в старом — лолжно быть отцовском. — картузе, в башмаках на босу ногу и нанковых штанишках, поллерживаемых одною помочею, с ‘самого на- чала перемирия вышел за вал и все холил по лощине, с тупым любопытством глядя на фран- цузов‘и на трупы, лежащие на земле, и набрал полевые голубые цветы, которыми ' усыпана эта лолина: Возвращаясь домой с большим букетом, он; закрыв нос от запаха, который наносило на него ‘ветром, остановился около кучки снесен- ных ‘тел и долго смотрел на олин страшный безголовый труп, бывший ближе к нему. Ностояв довольно долго, он пПолвинулся ближе и лотро- нулся ногой ло вытянутой окоченевшей .руки трупа. Рука покачнулась немного. Он тронул ее еще раз и крепче. Рука покачнулась и опять- стала на свое место. Мальчик влруг вскрикнул, спрятал лицо в цветы и во весь лух побежал прочь, к крепости». Схолная деталь есть у Стен- лаля (Фабриций натыкается на обезображен-. ный труп соллата и, по предложению марки- тантки, трясет его за руку{ но характерны для Толстого эти усиливающие средства — ребенок, голубые цветы. Детей Толстой, вообще, употре- бляет часто для обличительного остраннения; в этом же очерке маленькая левочка принимает бомбы за звезды: «Звезлочки-то, звезлочки так и катятся!... Вон, вон ‘еще скатилась. К чему это так? а, маынька?» Интересно, что немного раньше Калугин и Тальцин тоже говорят о схол- стве бомб со звездами, но злесь — обратное срав- нение: «А эта большая звезла—как се зовут? — точно как бомба». т -15 рее иной $ | тете ее анте ее = а аны" приемы Толстого в обоих Севастопольских очерках сходны с теми, кото- рые он употреблял раныше—т. е. расположение сцен по простому движению времени, обычно в. пределах одного дня, и обрамление или кольцевое построение. Первый очерк открывается утренней: зарей, а кончается вечерней; при этом в начале звуки голосов, длолетающих по воде, соединяются: со звуками. стрельбы, а в конце—‹«по воде раз- носятся звуки какого-то старинного вальса, ко- _торый играет ‚полковая музыка на бульваре, и. ‘ного народа и женщин празднично Авигались По, . звуки выстрелов с бастионов, которые странно. вторят им». Во втором очерке композиция слож- нее. Бо’- первых — указанное выше обрамление проповелью, при чемтак как очерк этот охва- тывает. лва лня (гл. П-ХЁУ, гл. ХУ-ло конца), то: на границе .их есть своя концовка, совершенно повторяющая вступительную часть («Сотни све- жих окровавленных тел...» ит. д.) и образующая, таким образом, своего рола кольцо. Сцены пер- вой части заключены в пределы одного дня’ первая сцена изображает. бульвар, `гле «около: павильона играла полковая музыка, и толпы воен- дорожкам»; вторая часть, которая вся в целом. (всего лве главы) служит заключением, откры- вается повторением той же сцены: «На другой лень вечером опять-егерская музыка играла на бульваре и олять офицеры, юнкера, соллаты и мололые женщины празднично гуляли около. па- вильона и по нижним аллеям из цветущих души- стых белых акаций» (ср. в главе Ш: «Внизу по тенистым пахучим аллеям белых акаций холили и сидели’ уелиненные группы»). В «Набеге», «Рубке леса» и в двух первых „Севастопольских очерках Толстой не только раз- вернул свои приемы описания батальных сцен, но и довел их ло канонизации. В третьем очерке 134 — : («Севастополь в августе 1855 гола»} Толстой, уже. повторяет самого себя. Основные приемы здесь — уже знакомые по прежним вещам. Повторяется лаже прием, которым во втором очерке был опи- сан Михайлов: «Офицер был, сколько можно было заключить о нем в сидячем положении, невысок ростом, но чрезвычайно широк, ий не столько от плеча ло плеча, сколько от груди.ло спины; он был широк и плотен, шея и затылок были у него очень развиты и напружены» *). Слелует. указа- ние различных леталеи наружности, после чего — - ` опять резкий перехол: «Офицер был ранен 10 мая осколком в голову... и теперь, чувствуя себя уже с неделю совершенно злоровым, из симферо- польского госпиталя ехал к полку».. ‚Еще дальше“ дается и лушевная его характеристика, собычными лля Голстого резкими и паралоксальными соче- таниями. Гаким образом, первоначальный портрет слелан с точки зрения чужого восприятия («на- сколько можно было заключить») не потому, что оно принадлежало рассказчику —тому «я», кото- рое должно было бы определить собой тон и по- строение дальнейшего рассказа, —а-потому, что таков метод описания, имеющий лишь местное, а не композиционное значение. Как было и раньше, офицер этот (Козельцов старший) вовсе не ста- новится героем рассказа, несмотря на все по- *) Ср. описание Марки в дневнике: «Когла он сидит, вы ` скажете, что он среднего роста мужчина и хорошо сложен- ный». (Стр. 89). Все описание, как уже говорилось в гл. Ё, сделано со стороны. Интересно, что та же деталь повторена в «Войне и. мире»—в описании полкового команлира: «Пол- ковой командир”был пожилой, сангвинический, с седлеющими бровями и бакенбарлами генерал, плотный и широкий больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому». (Т. 1, ч. П, гл. [.) Устойчивость такой летали свидетельствует об устой- чивости самого метода—полчеркивать в наружности урод- ливые или странные черты и ‘этим ‘диссонансом усиливать восприятие. 155. дробности описания. Более того, целая страница (гл. У) отволится описанию одного офицера, ко- торый больше ‘лаже не появляется и имя кото- “< рого остается неизвестным. Зато известно, что в Петербурге он «мечтал о бессмертном венке славы ‘и генеральских эполетах», а потом, остав- ^ шись на первой станции один, «с изжогой и за- пыленным лицом», раскаялся в своем легкомыс- Лии и «из героя, готового на самые отчаянные предприятия, каким он воображал себя в П., в `Ажанкой он прибыл жалким трусом». Продол- жается метол расслаивания душевной жизни. и «уличения». На предложение старшего брата ехать с ним сейчас в Севастополь младший Ко- зельцов отвечает: «Прекрасно! сейчас и поедем» («со взлохом»), а сам лумает. «Сейчас прямо в Севастополь, в этот ад... ужасно» Братья гово- рят об офицере, завелывавшем обозом: «Вель эта каналья из Гурции тысяч 12 вывез... -И Козель- цов стал распространяться о лихоимстве, не- множко (сказать по правде) с той особенной злобой ‘человека, который осуждает не за’ то, то лихоимство — зло, а за то, что ему 900- садно, что есть люди, которые ‚пользуются им». Знакома нам и психология новичка, попалаю- щего на войну и не нахолящего в ней ничего из своих мечтаний. Таков Володя Козельцов. По лороге в Севастополь он мечтает. (дорога у Тол- етого-—постоянная мотивировка таких внутрен- них монологов): «Ава брата, дружные между со- бой, -оба сражаются`с врагом... Вот мы нынче приедем... и вдруг прямо на бастион: я с ору- лиями, а брат с ротой, и вместе ПОЙлем. Только: вдруг французы бросятся на нас. Я— стрелять, стрелять: перебью ужасно много; но они все-таки „бегут прямо на меня.. французы бросятся на брата. Я побегу, убью олного француза, лругого и спасаю’ брата. Меня ранят в одну руку, я я 156 $1 у схвачу ружье и все-таки бегу»... ит. д. И в от- вет на эти мечты—Толстовское «не так»; ска- занное устами старшего Козельцова: «Война со- всем не так делается, как ты думаешь, Володя». Все лальнеишее лолжно разрушить’ мечты Володи: `«Все, что он’ видел и слышал, было так мало со- образно с его прошедшими, недавними впеча- тлениями... и так мало все, что он видел, было похоже на его прекрасные, ралужные, велико- лушные мечты... И все это вмеето той испол- ненной- энергии и сочувствия героической жизни, о которой он мечтал так славно» *). Неудивительно, что третий очерк был встре- чен критикой не с таким восторгом, как преж-- ние вещи Голстого: «нет действия, а есть только картины и портреты. Портреты лействующих: лиц, преимущественно солдат, были уже изобра- жены автором в первом рассказе, гле мы позна- комились с тою хлалнокровною стойкостью, с тем пренебрежением опасности, которая состав- НЕ. ляла силу защитников Севастополя. В следую- И щих картинах, после того, как портреты были. уже очень хорошо обрисованы, мы ждали лей- ) Сствия, жажлали рассказов о происшествиях, а гр. Голстой в двух следующих описаниях, «Сева- стополь в мае» и «Севастополь в августе», явился тем же психологом-наблюлателем, от которого не ускользает ни одна мелочь... Под Севастополем, как и в простом, обыденном набегеё на горцев, автор взлумал снова приковать нас к своим на- блюлениям нал психологическими явлениями в р *) Ср. у Стендаля: «Нужно было оторвать от сердца все прекрасные мечты о зысокой рыцарской. лружбе героев : Освобождения Иерусалима... Нет, видно, война не является - таким. благородным, елинолушным порывом жаждущих славы луш, каким он воображал ее себе на основании воззваний НаполеонаЪ (Стр. 61 и 62]. 137 АА душе юноши! Можно ли сделать подобный про- мах? Действие происхолит громадное, а мы си- дим с юношей в одном уголку картины и_смо- трим не на общую картину приступа, сражения и отступления—нет, мы. смотрим, как чувства испуга, гордости и отчаянной храбрости меняются в луше благородного юноши! Автору слеловало бы назвать свой рассказ: «Прапорщик Володя Ко- ` зельцов пол Севастополем», а не «Севастополь в августе». 38 При всей своей наивности отзыв этот верно схватывает особенность Толстовского метода и верно указывает на его постоянство. Но по- строение третьего очерка отличается некоторыми новыми чертами, особенно характерными для булущего Толстого. Очерк. этот — самый боль- шой из военных‘ рассказов. Описанные в нем события совершаются на протяжении не одного, а несколько лнеи. Количество изображенных лиц-—значительно большее, чем в прежних ве- щах. В связи с этим являются новые приемы композиции. Злесь нет уже простого обра- мления или замыкания в кольцо, нет и про-. веденной сквозь очерк проповеди, которая во втором очерке скрепляет все его части. Вместо этого—лвижение лвух линии, временной парал- лелизм. Ава основных лица слеланы братьями — этим укрепляется их положение срели остальных , лействующих лиц (вернее было бы сказать —раз- говаривающих лиц) и этим же мотивируется. са- мый параллелизм, к которому естественно тяго- теет Голстой. Параллелизм этот нужен Толстому / не для развертывания фабулы (в этом” случае параллели необхолимы АолжнНы, В КОНЦЕ КОНЦОВ, скрещиваться и потому представляют собой только кажущиеся параллели сюжетный прием, употребленный, например, Пушкиным в «Метели»)}, а для связывания сцен, в сущности независимых й 138 друг от друга— т. е. параллелизм в чистом виде. Мотивировка родством —частый у. Голстого ком- позиционный прием для соелинения нескольких `лици групп воедино. Злесь первый случаи такой мотивировки. И лействительно—весь очерк по- строен по принципу временного параллелизма, причем параллели эти так и не сходятся. Братья встречаются (гл. У] и едут вместе в Севастополь; тут они решают идти порознь на 5-ый бастион Толстой ‘разлучает их, чтобы начать движение по лвум линиям, причем здесь же лает понять, что линии эти уже не встретятся: «Больше ничего не было сказано в это последнее прощание между двумя братьями» (конец гл. ХП. Начинается линия Вололи (главы ХП-Х\У), которая прерывается его сном .(«онзаснул скоро покойно и беспечно, пол звуки продолжавшегося треска и гула бом- барлирования и дрожания стекол»); илет линия старшего ‘брата, которая начинается с того мо- мента, когла братья расстались (возвращение назал: «Старший Козельцов, встретив.-на улице соллата своего полка, с ним вместе направился прямо к 5-му бастиону», гл. ХУ): эта линия опять прерывается игрой Козельцова вкарты (гл. ХУП), возобновляется линия Володи (главы ХУШ-ХХШ— которая заканчивается сообщением о начавшемся штурме. . Описанию штурма посвящена особая глава (ХХ[У), которая полготовляет две слелующие: сульба старшего Козельнова и сульба Володи. Оба гибнут—их смерть и описана в этих двух главах. Злесь .нет того контрастного сопоста- вления, которое наблюлается во втором очерке ([Праскухин — Михайлов); описание именно их смерти мотивируется уже тем, что они братья, и что весь очёрк построен на параллелизме. этих двух линии, но некоторый иронический ‘контраст все-же заметен. Старший Козельцов гибнет как герой —почти так, как мечталось Болоде; он бро- \ 139 сается в бой с криком: «Вперед, ребята! Ура—а! и в порыве храбрости («Козельцов был уверен, что его убьют; это-то и прилавало ему хра-” брости»—типичный паралокс) не чувствует, что он' ранен. Вололя гибнет бессмысленно и жалко: «что-то в шинели ничком лежало на том месте, где стоял Вололя». Последняя глава корреспон- лирует с той, гле описывалось начало штурма; и полволит итоги. Толстой пробует здесь применить тот ком- позиционный прием, которым впоследствии ‘он широко воспользуется в «Ройне и мире». Но ‘са- мое это лвижение по параллелям, с перехолами по очереди от олной к. другой, требует какой-то неподвижной, постоянно возвращающейся в каче- стве устойчивого мотива, основы. В «Войне и мире» историческая часть, с философскими от- ступлениями, и прелставляет собой эту основу. БЬ третьем очерке основа эта тоже намечена. Глава ПХ открывается описанием Севастополя: «Неужели это уже Севастополь? —спросил мень- зной брат, когла они полнялись в гору. И перелх ними открылись бухты с мачтами кораблей, море с неприятельским лалеким флотом, белые при- морские батареи, казармы, волопроволы, локи и строения города, и белые, лиловатые облака лыма, беспрестанно полнимавшиеся по желтым горам, окружающим город и стоявшим в синем небе, при розоватых лучах солнца, уже с блеском отра- жавшегося и спускавшегося к горизонту темного моря». В главе, описывающей штурм, дается опять описание Севастополя, причем основные 'эле- менты пейзажа повторяются: «Солнце светло и высоко стояло нал бухтой, игравшею с своими стоящими кораблями и движущимися парусами и лодками' веселым и теплым блебком.... Севасто- поль, все тот же, с своею нелостроенною ‘церковью, колонной, набережной, зеленеющим на горе буль- 140 / ъ варом и изящным строением библиотеки, с своими маленькими лазоревыми бухточками, наполнен-. ными мачтами, живописными арками в000проводов и с облаками синего порохового. дыма, освеща- емыми иногда багровым пламенем выстрелов,— все тот же красивый, праздничный, горлый Сева- стополь, окруженный © одной стороны жел- тыми лымящимися горами, с другой —ярко-синим, играющим на солнце морем, вилнелся на тои стороне бухты>. И наконец-=в послелней главе: «Звезды так же, как и в прошлую ночв, ярко блестели на небе (ср. в главе ХХИ); но сильный ветер колыхал море... Большое пламя стояло, казалось, нал водой на лалеком мыску Александровской ба- тареи и освещало низ облака дыма, стоявшего нал ним, И 70е же, как и вчера; спокоиные, дерзкие лалекие огни блестели в море на неприятель-. ском флоте». Это развивается лальше в харак- терную лекламацию, напоминающую нам про- повель второго очерка. Те же синтаксические по- вторения, те же приёмы остраннения: «По всей линии севастопольских бастионов, с710л6ко месяцев килевших необыкновенною энергическою жизнью, столёко месяцев вилевших. сменяемых смертью, одних за другими умирающих героёв и столеко месяцев возбужлавших ‘страх, ненависть и, наз конец, восхищение врагов, —на севастопольских бастионах уже нигде никого не было..... По из- рытой свежими взрывами обсыпавшейся земле везле валялись исковерканные лафеты, при- лавившие человеческие-русские и вражеские— трупы, тяжелые, замолкнувшие навсегда чугунные пушки, страшною силой сброшенные вямы и ло половины засыпанные землей, бомбы, ядра, 0иятвё трупы, ямы, осколки бревен, блинлажей и 0иять молчаливые трупы в серых и синих шинелях..... Севастопольское войско.... мелленно двигалось в непроницаемой темноте от места, на котором 141 < столько онооставило храбрых братьев, —от места, всего облитого кровью, —от. места, 11 месяцев отстаиваемого от вдвое сильнейшего врага и ко- торое ‘теперь велено было оставить без боя». ^ Злесь, как и раныше, Толстой—не рассказчик, не повествователь. Он стоит где-то в стороне от всей этой картины, ‘где-то высоко нал всем совершающимся, в неполвижной позе присталь- ного и то иронически улыбающегося, то сурово лекламирующего наблюдателя. Перел нами прошли четыре года работы (1852— 1855) —голы сосредоточенных исканий и первых опытов. Толстой уже печатается, уже известен, но он живет еще в стороне от литераторов, от журнальной атмосферы, работает уелиненно, по- своему, не пользуясь ничьими советами, не счи- таясь: ни с чьим мнением. По дневникам видно, что литературная работа все время перебивается лругими планами, и Толстой как будто наме- ренно не хочет вступать на путь профессиональ- ного писательства. Вместе с тем_в письмах этого времени к Т. А. Ергольской пробегают фразы, указывающие на растущую. в нем тягу к лите- рагуре: «Я ещене знаю, появится ли когла-нибуль в свет то, что я пишу; но это работа, которая меня занимает, и в которой я уже слишком ла- леко зашел, чтобы ее ‘оставить (1851)..... Мои литературные работы также полвигаются поне- многу, хотя я еще не думаю ничего печатать. Я. три раза перелелал работу, которую начал уже ` лавно, и я рассчитываю еще раз переделать ее, чтобы быть довольным. Быть может, это булет работой Пенелопы, но это не отталкивает меня; я пишу не из тщеславия, но по влечению, мне приятно и полезно работать, и я работаю (1852)..... я не хотел бы бросать литературные занятия, 142 | которыми мне невозможно заниматься в этой лагерной жизни» (1855). ` ы Начало пути уже-пройлено: определились основ- ные хуложественные тенденции, осознаны глав- ные проблемы, произведено отступление от романтической традиции, намечена система сти- листических и композиционных приемов. Большие Формы временно оставлены — илет серия очерков; которые служат этюлами к чему-то в будущем. Выбор именно батального материала полсказан, главным образом, желанием ликвидировать роман- тические шаблоны. В «Набеге» и в двух первых Севастопольских очерках присутствие этого сти- мула резко ощущается. Но третий очерк, не- смотря. на повторение тех же приемов, содержит в себе какие-то новые намерения, непосред- ственно с батальным материалом не связанные. Наивный критик был прав, когла удивлялся, что Толстой поместил нас «в одном уголку картины», и преллагал ему иначе озаглавить рассказ. Ба- тальный материал исчерпан —намечается переход к рассказам и повестям, уже не так крепко связан- ным со стремлением к преодолению романтики. Периол замкнутой, уелиненной работы кончен—в ноябре 1855 гола Толстой приезжает в Петербург и сразу попадает в самую гущу Петербургской | ` литературной жизни (кружок «Современника»: . } Некрасов, Гургенев, Дружинин, Островский, Фет | и др.). Начинается сложный период споров, пе- | рекрестных влиянии, борьбы, который кончается | разрывом с литературой (1860—61 г.). Это—периол созревания, периол искания но- вых форм. Главным руководителем и советчиком - Толстого на время становится Дружинин. Тол- стой—на распутьи. Повести его («Метель», «Ава | гусара», «Альберт», «Люцерн») возбужлают нело- умение среди критиков: от автора: «Детства» | все жлут чего-то другого. Возвратившись в 1857 Г: | аеАНЫЕЕ ЕЕ ар ® - 145 |. й а из за-границы, Толстой записывает в дневнике: «Петербург сначала огорчил, потом оправил”меня. Репутация моя пала или чуть, скрипит, и я внут- ренно сильно огорчился; но теперь я спокосн, == _я знаю, что у меня есть что сказать и силы сказать сильно; а потом что. хочешь говори, публика». Но в ближайшие годы Голстой пишет мало и сам быстро разочаровывается в каждой своей вещи. Опыт нового романа («Семейное счастье» 1859 г.) не уловлетворяет его: «не могу ‚ опомнится от сраму и, кажется, больше никогла писать не буду», признается он № письме к А..А. Толстой. И действительно — литературная работа почти останавливается. Наступает ‘кри- зис: «Другое теперь нужно. Не нам нужно учи- ться, а нам нужно Марфутку и Гараску выучить хоть немножко тому, что мы знаем» (Фету в февр. 1860 г.). Друзья Толстого огорчены. Ару- жиния горячо убеждает его вернуться к литера- туре. На самом деле Толстой не уходил, а только чувствовал потребность спрятаться, остаться на- елине с самим собой, освободиться от посторон- них влиянии. Этого он и достигает: статья «Кому У кого учиться писать» (1862 г.) — литературный памфлет, которым он порывает с- прошлым и выходит на новый. путь. Работа _в школе лает материал для размышлении и налюлений. нал искусством. Периол исканий кончен. ‘Осенью 1865 г. Толстой` пишет А. А. Толстой: «Детей и. пелагогику я люблю, но мне трудно понять себя таким, каким я был гол тому- назад... Я теперь писатель всеми силами луши, и пишу и облумы- ваю, как еще никогда не писал и не облумывал». _ Этот сложный и интересный период (1855 — 1862) требует особого исследования, для кото- рого неолхолимо знакомство с лневниками и рукописями. 2 - 144 | И ы ТЕЛЕ ЕВЕ ПРИМЕЧАНИЯ. 1. Аневник молодости Льва Николаевича Толстого. Изда- ние первое, пол рел. В. Г. Черткова. Том Г. 1847—1852. Москва. 1917. К сожалению, слелующие томы этой вто- рой серии (1855-1856, 1857-1861) ло сих пор не появились, так что приходится пользоваться только некоторыми извлечелиями из них по книге //. Бирюкова: «Лев Нико- `лаевич Толстой. Биография.» Том 1. Изд. 2-ое «Посредник» № 881. Москва. 1911. ЛАМ: стр. 5. 5. АМ, стр. 6. 4. АМ, ср..5. 5. Ср. статью «Несколько мыслей о любви к уелинению, о достоинстве и` характере», перевеленную Жуковским из Шанфора («Переволы в прозе», т. Ш, изд. 2-ое, СПб. 1827, стр. 19-24), и ст. Кии «Мысли об уелинении» (1805 в] 6 АМ, стр. 6. - 7. АМ, стр. 50-31. 8. Это обращение не было напечатано в «Современнике», чем Голстой был огорчен; «Заглавие: ‚ДЕ//1с77в0 и несколько слов предисловия об‘ясняли мысль сочинения». Возможно, что именно «чувствительный» тон предисловия не понра- вился редакции. . АМ, стр. 17-18. 10. АМ, стр. 31. 11. Письма Л. Н. Толстого 1848-1910 гг. Собранные и редакти- рованные П. А. Сергеенко. К-во «Книга». Москва. 1910. 12. АМ, стр. 37. Ко всему этому интересно еще’ привести- те места из «Юности», гле Толстой сам как бы коммен- тирует эти страницы дневника: «Я лостал лист бумаги и прежде всего хотел приняться. за расписание обязан- ностей и занятий на слелующий год. Нало было разли- невать бумагу. Но так как линейки у меня не нашлось, я употребил для этого латинский лексикон. Кроме того, что, проведя пером влоль лексикона и потом бтолвинув его, оказалось, что вместо черты я сделал по бумаге пролдолговатую лужу чернил, — лексикон не хватал на всю бумагу, и черта загнулась по сго мягкому углу: Я взял другую бумагу и, передвигая лексикон, разлине- 145 елка К® на ети НииеЕЕоК у 15. 14. 15. 16. 1. 18. 19 21. 22. 23. 20: `вал кое-как. Разделив свои обязанности на три рода: на обязанности к самому себе, к ближним и к Боту, я начал писать первые, но их оказалось так много и столько родов и подразделений, что нало было прежде написать «Правила жизни», а потом уже приняться за расписание. Я взял шесть листов бумаги, сшил тетраль и написал сверху: «Правила жизни». Эти два слова ‚написаны так криво и неровно, что я долго думал: не переписать ли? и лолго мучился, глядя на разорванное расписание и это уродливое заглавие. Зачем все так прекрасно, ясно у меня в душе и так безобразно выхо- лит на бумаге и вообще в жизни, когда я хочу приме- пять к ней что-нибудь из того, что лумаю?.. (Глава У— «Правила»... Тетраль с заглавием «Правила жизни» тоже была спрятана. с черновыми ученическими’ тетралями. Несмотря на то, что мысль о возможности составить себе правила на. все обстоятельства жизни и всегла руководиться ими нравилась мне, казалась чрезвычайно простою и вместе великою, и я намеревался все-таки приложить ее к жизни, я опять как булто забыл, что это нужно было делать сейчас же, и все откладывал ло такого-то времени. Меня утешало однако то, что всякая мысль, которая приходила мне теперь в голову, подхо- лила, как раз под какое-нибудь из полразделений моих правил и обязанностей: или к правилам в отношении к ближним, или к себе, или к Богу». (Гл. 1Х—<«Как я го- товлюсь к экзамену»). АМ, стр. 62-65. АМ, стр. 66. : П. Бирюков.—‹Л. Н. Толстой. Биография». Т.Т (изд. 2-06}, стр. 129. : Об этом искажении см. интересную статью В. Эрна — «Толстой против Тблстого» в сборнике «О религии Льва Толстого» (изд-во «Путь», Москва 1912), стр. 214-248. Автор утверждает: «Толстой писал «исповеди», излагал с величайшей ясностью, «в чем его вера», отзывался на все вопросы жизни, и он загадочнее Чехова, который никогда и не пытался исповедываться и определять свою веру, и столь же загалочен, как Гоголь и Аостоевский.>» (217) Ср.еще в «Воспоминаниях» М. Горького (изд. 3. И. Грже- бина—Петербурт, 1919). ==, 24. 25. 26. Ой. ее. 55. 34. 35. Письма, собр. Сергеенко — стр. 14. (Тифлис; 1851 г., Ноября 12). . АМ, стр. 42. Материал, повилимому, использован позже— в повести «Два гусара». п. Бирюков, т. [, стр. 168-9. Введение к «Роспоминаниям детства». Полн. собр. соч-ий пол ред. П. И. Бирюкова (Москва, 1915}, т. 1, стр. 255. Повесть Тёпфера, на которую указывает Толстой, напи- сана в 1832 г., потом вышла, вместе с другими вещами, ° в сборнике «МоцуеЙез Сепеуо!зе5» (первое изл 1841 г.). Русский перевол напечатан в «Отеч. Записках» 1848 г., т. 61, отдел «Смесь», стр. 1-49, 125-158. О Теифере см. особенно статью Сенл-Беёва, напечатанную в виле всту- пительного очерка к роману Тёпфера «Роза Оегни4е» (Раг1з, РиросНеф 1847). АМ, стр. 62: «Хорошую можно написать книгу: жизнь Т. А.» АМ, стр. 67: «Нынче хочу начать историю охотничьего › хня» (17 Апреля 1851 г.). | . АМ, стр. 69: «Хотел бы писать много: о езде из '`Астрахани в станицу, оказаках, о трусости татар, о степи»(5 Июня 1851г.). АМ, стр. 172. : «Соп/ез510п$», рагНе Г, Иуге 1\У (1752): «а! 1а| 4е 1етр еп 1етрз 4е тёдтосгез уегз: сез{ ип ехегссе азъех Боп роиг зе готрге аих шуегяопз Ш6дапез, ©! арргепаге а пиеих 6сгге еп ргозе.» Ср. обратное отношение—уУ Ба- тюшкова (записная книжка—1817 г.): «Аля того, чтобы писать хорошо в стихах—в каком бы то ни было роде, писать разнообразно, слогом сильным и приятным, с мыслями незаемными, с чувствами, надобно. много писать прозою, но не для публики, а записывать просто Аля себя. Я часто испытал на себе, что этот способ мне улавался; рано или поздно написанное в прозе приго- лится «Она—питательница стиха», сказал Альфьери, если ‘память мне не изменила». АМ, стр. 78. АМ, стр. 75. АМ, стф. 87. «Соп7е5501и5$», рагИе № Пуге Ш (51-52: «Мез шапизсгИ$, гашге$, Багроце6з, тёез, пабе та ез, аНезеп! 1а рете дш’И5 п’опЕ сое. И пу еп а раз ип ди’ пе пгаН ГаЙи Напзсгие дцане оц с/лд 015 ауап! 4е |е доппег.а 1а.рге5зе. }е п’а! ата? ри пеп Гане 1а рште а 1а тат у15-а-\15 Фипе а е © 46 шоп рариег, с’ез{ а 1а рготепаде, ач пЩеи 463 госНегз её дез Ъо!$, с’ез! 1а пий Чапз топ. Ш © Зигап+ пез тзотп!ез. ‘дие ’6сНз Чапз топ сегуеач... Й у а «Пе де тез рёнодез дие/ Га! 1юигпёе е! геюигпёе. тя оц 9х пийз Фдапз. та ее ауапЁ а’ее 10 еп 6+ Фёне низе зиг |е рарлег.» } 147 «Зачем говорить тонкости, когда нужно еще сказать столько больших истин». АМ, стр. 79. : Интересно еще, что. Толстой и Карамзин перевели одну и ту же вещь Бернарлен де Сен-Пьера: см. «Суратская кофейная» Толстого и «Кофейный лом» у Карамзина. М, стр. 144. АМ, стр. 114 АМ стр. 129. АМ, стр. 87. АМ, стр. 127. . АМ, стр. 128. . АМ, стр. 167 «Соп/е55015>, рагИе` |, Пуге 1У (1732): «СеНе реше рлёсе, тпа!. {аЦе а 1а уеёгИе, ‘та! 91 пе тапацай: раз Че 56|, е! 9ш аппопсай Аи 19еп{ роиг |а зайге, ез! серепдап+ [е зе ‚ 6сг{ занйодие аи! ой зогН ае та рише. }’а1 1е соеиг Нор реи Натеих роиг те рг6уао!г 4’ип рагей 1аеп{+» ; АМ, стр. 74. . АМ, стр. 154. АМ, стр. 69-70. АМ, стр. 74-76. "АМ, стр. 89-90. : . Л Стерн — «Тристрам Шенди». Перевол И: М-ва. СПб. 1892. Стр. 120. Этим наблюдением я особенно обязан Викт. Шкловскому. См. также у М. Бфейиз$— ЕпайзсНе РВотапкипз+. Ре Тесрп К дез епа0зспеп Вотапз ип асНхейп- 1еп ипа7и АпЁапд 9ез-пеипхентеп )}аВгпипаег!5“ (Ра|аезга ХСИ. Вегл 1910: Ва.Т). О жестах у Стерна Офейи$ пишет: „ег Па а[з егзег Че Се5е хи етет Бедешзатеп Ме тепзсиИсНег Эс|Иаегипа’ егпоБеп. Раз! }едез Ма!|, №мо етег уоп Эегпез СпагаЖегеп Чаз \/ог{ егагей+, . мпа 4аз \ош уоп етег ОСезфе БедеНеЁ (248). ОфеНиз. устанавливает непосредственную связь в этом отношении межлу Стер- ном и Диккенсом: «Раз эта 4е егзеп Ап пае етег Кип, Ые Бе! О1скепз Шге НоНе еггесН! ип ацзетег. ет- тептеп Сезе 41е егзфаииНсиз!е РиШе уоп УацаНопсп Вега- узхино!еп усгзейЬ. (250). Также по вопросу о деталях ‚ (Голстовская «мелочность»): «Ег 151 еш ВаппЬгеснег 148 де\огаеп т Чег ПеБеуоПеп Иизагрейиия 4е; КЮетей ипЯ 'АЦегШетзеи —ойпе шп Ване п!ста15 РусКеп5$ зете ЭКеспез дезспиеБеп» (256). 5 Из мыслей о Льве: Толстом. «Литературные очерки». СПб. 1902.. Стр. 236. . АМ, стр. 70-71. . АМ, стр. 74. 35 АМ, стр. 83-84. Ср. в «Казаках»: «В восемнадцать лет Оленин был. так свободен, как' только бывали свободны русские богатые молодые люди сороковых годов, с моло- 59. 60. 61. 62. 64. 65. лых лет ‘оставшиеся без родителей. Аля него не было никаких —ни физических, ни моральных — оков; он все мог сделать, и ничего ему не нужно было, и ничто его не связывало. У него не было ни семьи, ни отечества, ни веры, ни нужды. Он ни во что не верил и ничего не признавал. Но, не признавая ничего, он не только не был мрачным, скучающим и резонирующим юношей, а, напротив, увлекался постоянно. Он решил, что любви нет, а всякий раз присутствие молодой и красивой жен- щины заставляло его замирать. (Он лавно знал, что ‘почести и звание — ВЗАОр, но чувствовал невольно уло- вольствие, когла на бале полхолил к нему князь Сергий и говорил ласковые речи», (Гл. И.) АМ, стр. 85-86. , С теоретической точки зрения такого рода мотивировка больших событий ничтожными случайностями есть осо- бого рола хуложественный прием... У Г. Цшокке есть целая повесть—„Кете Итгзаспеп (Ете ВорредезссйВЕ)“, таким образом построенная. Ср. в «Отрочестве» характерную фразу: «Вообще я `’начинаю понемному исцеляться от моих отроческих недостатков, исключая, впрочем, главного, которому суждено наделать мне еще много вреда в жизни,— склонность к умствованию». (Гл. ХХГУ). АМ, стр. 72. Ср. начало «Набега». АМ, стр. 165. Интересно, что историко-литературная ‘роль Стерна ло некоторой степени аналогична: «Рег Вотап 151 епе Бе- эниие Шеганзсне ОаНипа п! Безнти\{еп. югшеЙеп Мегк- та[еп; Чаз. \/езеп уоп З1егпез Кипз{Без{еН! дадедеп дегаде Чагт, а!ез Гезе аи и0зеп, аЙе КипНогт а@ аБзиг4ит и геп; Ти15гат Зпапау 15: еБепзо мета еж Вотап \е ете р|озорызспе АБпапашпа оЧег ет Тупэснез бедсв, ме!тейг ет зе!затез пихвит сотрозНит аиз. 91езеп ипа посп едет. апдегеп погеептеп». (\/. РфеНиз, стр. 239). АМ, стр. 75. Е Ц. Бирюхов—<Л. Н. Толстой». Т. |, стр. 259-260. Из дневника 1854 года. Приведено у //. Бирюкова; т. 1, стр. 247-250. «Завтра утром примусь за переделку Описания войны, а вечером за Отрочество, которое окончательно решил продолжать 4 эпохи жизни составят 120й роман ло Тифлиса. Я могу писать про него, потому что он далек от меня». (АМ, 167—запись от 30. нояб. 1852 г.) Об этом же—в письме к Некрасову (ноябрь 1852 т.), где Толстой жалуется на перемену заглавия: «Заглавие: „Де/1емв0 и несколько слов предисловия об‘’ясняли мысль сочинения- заглавие же История моего детства, напротив. против 149 воречит ей. Кому какое лело до Истории 2402г детства? Последнее изменение в особенности неприятно мне потому, что, как я писал вам в первом письме моем, я хотел, чтобы „Детство было первой частью романа, которого слелующие лолжиы были быть: Отрочество, Юность ‘и Молодость». («Архив села Карабихи», стр. 187-9; то же—в прим. АМ, стр. 245). В этом первом письме (от 5-го июля 1852. г.) Толстой писал о том же: «В сущ- ности, рукопись эта составляет 1-ую часть романа-— Четыре эпохи развития; появление в свет слелующих у частей будет зависеть от успеха первой» (Прим. АМ, - стр. 236) П. И. Бирюков лелает очевидную ошибку, когда в книге своей о Толстом (“. |, стр. 217) говорит, |, что «первоначальное заглавие этого первого литератур- | ного произведения было: «История моего детства». в 67. Хамег ае Ма!5Не (1763-1852) — «Уоуаае ацюиг 4е та | снатЬге» (1794). | 68. Напечатано в виде предисловия ‘к сборнику Тёпфера | «МопуеПез Оёпбёуо1зез» (Раг!з, Спагрепнег 1846}. 69. Статья Сент-Бёва 1841 г., перепечатанная в` качестве | предисловия к роману Тёпфера «Роза е! Сегти@е» (Рапз, РиБосне{. 1847). Интересно, что, говоря о книге Тёпфера й - «РеНехюпз © шепиз-ргороз 4’ип реййге д6п6уо1$», (есть , русский перевод Д.М.Г.—«О прекрасном в искусстве. | Размышления и заметки женевского художника», изд. й книгоизл. «Огни»), Сент-Бев сравнивает его манеру со Стерном (а 1а Зегпе). Русский переводчик говорит в } предисловии к указанной книге: «Если многое в этих | произведениях ‘устарело, тем не менее они сохранили живую прелесть и для современного читателя, благодаря своеобразию манеры Тёепфера... Его мысль постоянно перескакивает с одного предмета на другой, и речь как | булто елва поспевает за нею; в большинстве его расска- зов ‚отступления составляют самую сущность их», т. е. то самое, что так характерно и для Стерна, и для Ксавье ле Местра. Непонятно, как решился переводчик, выска- Е зав такой взгляд на Гёпфера, сокращать его книгу об искусстве — «для того, чтобы ярче выделить основные идеи Тёпфера из множества отступлений, которыми со- гласно своей привычке (?!), автор уснащает изложение. Многие ‘из этих отступлений, при всей своеобразной ‚ прелести их, показались бы наивными современному чи- тателю и могли бы отвлечь внимание от основной мысли». Что за наивное варварство! - 70. Приводится к примеч. к АМ, стр. 244. 71. «Современник» 1852 г., т. ХХХУ, стр. 157—188. 72. «Русская Беседа» 1857 г., кн. 1, (В. Зелинский—«Русская критич. литература о произв. Л. Н. Толстого», ч. И, 76. У. 78. 79. 88. . Аневник Льва Николаевича Толстого. Изд. второе, пол ред. В. Г. Черткова. Том 1. 1895—99. М. 1916. Стр. 154. Бар. Р.А. Дистерле—«Граф Л. Н. Толстой как художник и. моралист. Критический очерк». СПб. 1887. Стр. 51—32. Статья без подписи по поволу вышедших отлельными изланиями «Детства и отрочества» и «Военных, расска- зов».—«Современник» 1856 г. т. Х, стр. 55—64 (отдел «Критика»). : - Вероятно-—Саламалила, которая упоминается в дневнике 1851 г.: «Пьяный Япишка вчера сказал, что с Саламали- лой дело на лал илет. Хотелось бы мне ее взять ‘и отчистить». По словам В. Срезневского (Наследие Л. Н. Толстого— «Вестник Литературы» 1920, № 11) Толстой работал нал этим романом около пяти лет, а черновики его погибли вместе. с лругими`рукописями в корзине, выброшенной по недоразумению в канаву. Но важно, что Толстой в 1856 г. нашел возможным опубликовать только этот отрывок. Бирюков—«Биография», |, стр. 148. Бирюков—Биография, 1, стр. 279—80. См. также статью Л. Гроссмана—«Стендаль и Толстой» (Русская Мысль 1916, июнь). Ср. слова Толстого в письме к О. Мирбо 1905 г.: «[”аг! гапса! п’а Чоппё }а915 се зепНшеп{# 4е Чёсоцуеме диап@ Ра! ш рош Та ргепиёге 1018 1е5 оецугез 9’АНгеЯ 4е Мапу, 4е З!епава|,. 4е Усюг Нидо её зиюшщ ае Воиззеаи» (Сергеенко, Ш: 244). з Письма графа Л. Н. Толстого к жене 1862—1910 г. Пол рел. А. Е. Грузинского. М. 1913. Стр. 209. Там же, стр. 308. . 2. Г. Лансон—История французской литературы. Современ- ная эпоха. Пер. с франц. Е, Баратынской. М. 1909. Стр. 147. _ /; Вагеу @’АигеоШу—1е5 Оеиугез е! |ез Нопипез. 4-е Рагйе. 1е5 Ротапмегз. Рапз 1865. Р. 45—59. Сазити ЗгуепзРА. Зоивез ди Зепава!-СшЬ. Рашз. Мегс. 4е Егапсе. 1904. Р. 5. т . Арропзе Зесйе. З1еп@а!. (Га У!е апесдоНдце е{ р!югезаче 4е5 агап4$ 6спуаи$.) Раш5. [.013-Мисвача. Р. 5. ‚ Сепаро. (Овиутез РозНитез}. Маро!6оп Моез ©! ицтодис- Ноп раг ]еап Че МН. 3-те ван. Раз. 1898. Отдел «[-е5 `репз6ез.» Ср. у Р. Ме’ипее—Непи Беу!е (З!епапа|. Рот!-. та!5 м5омаиез е# ИНегамез (Рапз. 1894), стр. 171. - Указ. соч., стр. 45 и 110. См. также в книге 4. Слидией, З1епаВа!-Веу!е (Раг!з. Р]оп. 1902), стр. 414—15. Ср. в ука-- занном этюде Мериме, стр. 187—189, Л. Гроссман в вышеуказанной статье сопоставляет приемы классификации у Стендаля (Ре Ратоиг) иу Гол-_ “стого: «Есть четыре рола любви: 1) любовь-страсть; 151 | = 89. 90. О 92. 152 2) любовь-вкус; 5) любовь физическая; 4) любовь-тще- славие». Или: «Есть семь эпох любви: 1) восхищение; 2) предчувствие наслаждения; 3) надежла» и т. д. Ве- роятно под его влиянием Толстой разбивает на рубрики свой описания: «Есть три рода любви: 1) любовь краси- вая; 2} любовь самоотверженная и 3) любовь деятельная» («Юность»). Такова же классификация по типам русских солдат в «Рубке леса»: «Главные эти типы, со многими подразделениями и соединениями, следующие: 1) покор- ных, 2) начальствующих и 5) отчаянных. Покорные пол- разделяются на а) покорных хлалнокровных и в} покор- ных хлопотливых. Начальствующие подразделяются на а) начальствующих суровых и в) начальствующих поли- тичных» и т. А. (Русск. Мысль.4916, июнь, стр. 37). При- бавим к’этому четыре чувства, которые были основой мечтаний Николеньки («Юность»,; гл. Шуи три рода экза- менующихся (там же, гл. Х). | Едва ли не впервые на родство: Толстого со Стенлалем указал В. В. Чуйко в статье об «Анне Карениной». («Го- лос» 1875 г. см. у Зелинского—«Русская критическая литература о Толстом», ч. УШ). «Проповедник» (Га Спагтеизе де Рагте). Перевол Л.Я. Гу- ревич. (Петербург, 1905). Стр. 47—8. ; -Ср. в «Цыганах» Пушкина—Алеко, Земфира. и цыган. По. поводу «Кавказского пленника», где эта ситуация не развернута, Пушкин писал Гнеличу в 1822 г.: «Легко было бы оживить рассказ происшествиями, которые сами собой истекали’ бы из предметов. Черкес, пленивший моего русского, мог быть любовником его избавитель- ницы; мать, отец и братья ее могли бы иметь каждый свою роль, свой характер». Таким образом, в этом «основном романтическом сюжете» (по выражению. И. К. Губера в ‘локладе его на. эту тему, читанном в заселании «Общества ‘изучения теории поэтического. языка») есть своя внутренняя логика, которая приводит к устойчивости главных персонажей: европеец, ликарка и ее любовник. °Четвертый персонаж—отец или просто старец-—нужен лля развязки, где он обычно читает евро- пейцу нравоучение (отец Земфиры в «Цыганах»). Ср. начало «Вечера на Кавказских водах в 1824 голду> Мар- линского (Полное собрание сочинений, изл 5-е, СПб. 1838, ч. УШ, стр. 7—8):—«Вот Эльборус, сказал мне казак- извозчик, указывая плетью налево, когла приближался я к Кисловодску; и в самом деле Кавказ, дотоле залер- нутый завесою туманов, открылся передо мною в> всей хикой красоте, в грозном своем величии. Сначала трудно было распознать снега его с грядою белых облаков, на нем лежащих; но влруг дунул ветер, —тучи слвннулись, склу- бились и полетели, расторгаясь о зубчатые верхи. Солнце запалало. Розовый, неиз‘яснимо. прелестный румянец таял на голубоватых и словно прозрачных льдах горного гребня, и мимолетные пары, расцвеченные всеми отли- вами радуги, оживляя их игрою теней, придавали еще более очаровательности картине. Я не мог наглядеться, не`мог налюбоваться Кавказом; я лушою понял тогда, ‚ что горы есть Поэзия природы». Куосивом я отмечаю те детали (последний курсив—автора), которые повторены у Толстого. Возможно, что образцом романтического опи- сания гор был для Толстого именно этот отрывок’из Марлинского. Е .95. Бирюков-«Биография» |, стр. 62. : 94. Интересны слова Достоевского о `Лескове в письме к А. Н. Майкову (1871 г.): «Читаете ли вы роман Лескова в «Русском Вестнике»? Много вранья, много чорт знает чего, точно на луне происходит. Нигилисты искажены до бездельничества, —но зато—отдельные типы! Какова Ванскок! Ничего и никогда у Гоголя не было типичнее и вернее. Бель я эту Ванскок видел, слышал»сам, вель я точно осязал ее! Уливительнейшее лицо! Если вымрет нигилизм начала шестидесятых годов,—то’ эта фигура останется на вековечную память. Это гениально! А какой мастер он рисовать наших попиков! Каков отенжЕвангел! Это-—лругого попика я уже у него читаю. Удивительная судьба этого -Стебницкого в нашей литературе. Ведь такое явление, как Стебницкий, стоило бы разобрать критически, ла ‘и посерьезнее». (Биография, письма и заметки..., стр. 243—4). Характерно отношение Толстого к Лескову. М. Горький («Воспоминания о Л. Н. Толстом») приводит свой разговор с Толстым: «Потом вы прикра- шиваете все: и людей, и природу, особенно людей! Так делал Лесков, писатель вычурный, взлорный, его’ уже давно. не читают» (стр. 14). Олнако в другом разговоре . Толстой отзываетея о Лескове совсем иначе, осуждая манеру Достоевского: «А вот Лескова напрасно не чи- тают, настоящий писатель, —вы читали его?.; Язык он знал пулдесно, ло фокусов» (стр. 45). С 95. Бирюков-«Биография» И, стр. 134—6..Ср.слова Достоев- ского в. письме к: Страхову (1868 г.): «Что совсем было прекратилась литература, так это совершенно. верно. ‚ Аа она, пожалуй, и прекратилась, если хотите. И лавно уже... Со смерти Гоголя_она прекратилась. Мне хочется поскорее своего». Тут же--характерно о Толстом: «Вы очень уважаете Льва Толстого, я вижу; я согласен, что тут есть и с80е; да мало. А впрочем он, ‘из всех нас, 70 моету мнению, успел сказать наиболее своего и потому стоит, чтоб поговорить о нем>.. (Биография, письма и у ) 153 ый ‘заметки..., стр. 260]. О нем же—в другом письме Стра- хову (1870 г.): «Две строчки о Толстом, с которыми я не соглашаюсь вполне, это, когда вы говорите, что Л. Тол- Это решительно невозможно сказать! Пушкин,. Ломомо- сов—гении. Явиться с «Арапом Петра Великого» и с «Белкиным» значит решительно появиться с гениальным новыми словом, которого до тех пор соверщенно не было нигде и. никогда сказано. Явиться же с «Войной и Ми- ром», — значит явиться после этого 1060г0 слова, уже ‘высказанного Пушкиным, и это в0 всяком случае, как бы лалеко и высоко ни пошел Толстой в развитии уже сказанного в первый раз ло него, гением, нового ‚слова. По-моему .это очень важно». (Стр. 290—1). Толстой и Аостоевский в этом смысле—лействительные противо- положности. Толстой ликвилирует старое, но целиком связан с ним; Достоевский зачинает новое. 96. Л. Я. Гуревич. Литература и эстетика. (Статья «Хуло- жественные заветы Толстого»). М. 1912. Стр. 230—531. 97. Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. Петербурт. 1883. Стр. 315. 98.’Зелинский, ч. 1-я. / - стой равен всему, что есть в нашей литературе великого.` Иа Био Е | $}? ОГЛАВЛЕНИЕ. — Прелисловие”. .... Е. . Аневники (1847—1552). 1. Приемы самонаблюдения и самоиспытывания -. 2. Круг чтения, формальные проблемы и первые. опыты. И ое |. Опыты в области романа. 1. «Летство»—стиль и композиция. 2. Замыслы после «Детства». . Ш. Ворьба с романтикой. (Кавказ и воина). 4. Кавказские очерки. «Казаки». 2. Севастопольские очерки Примечания . . -_- Стр. Е к = ии Зи ы о ЕЕ ЕЕ — ` | х ` у ЕВЕ ры = и > а озиниаЫы НЕ 39 аи >