й рые у ,. «= (. : - Е ВЛ МАЯКОВСКИЙ _ я | += , ` у * 35 СЕ ы ИИА И" ` - к А | з ь КА КЪ о ПРО _ Издательство „ПАРУСЪ“ А. Н. Тихонова › а Е у > у : кей — $ : 4 _ ‚ > р 5 в 9$" ‹ 71 “у # ы ь, = ; Е к . > К “. - ; . ых ‚ ‹ р ь не $ (' , м 54 о, “у $ р г; нм 9$ С 24 ы 7’. ‚тощеу ^ Г я А . ` | 7$ \ у “ ы # г: _ ПРОСТОЕ _ МЫЧАНЕ — ^ : ОЕ? ВИ ОА Иби= ь я {2% р Е ` ВЛАДИМРФ МАЯНКОВСНИ | | 2-9, Их. 225 И 1-7) сэ ‚ о р ПРОСТОЕ. КАНКЪ МЫЧАМЕ ПЕТРОГРАДЪ Издательство „ПАРУСЪ“ А. Н. Тихонова 1916. А. Ф. МАРКСЪ. «ФА Измайл. пр., 29. я $ = — ь=а < о, < 5 [= Е & < 7. “ 7 . КО ВСЕЙ КНИГЪ. Нътъ. Это неправда. НЪть! И ты? Любимая, за что, за что же?! Хорошор— я ходилъ, я дарилъ цвЪты, я жъ изъ ящика не выкралъ серебряныхъ ложекъ! Бфлый сшатался съ пятаго этажа. ВЪтеръ щеки ожеть. ‹ Улица клубилась, визжа и ржа; Похотливо взлазилъ рожокъ на рожокъ. Вознесъ надъ суетой столичной опури сторогое— древнихъ иконъ— чело. д На тфлЪ твоемъ-—какъ на смертномъ олрЪ— сердце дни кончило. Въ грубомъ убЙствЪ$ не пачкала рукъ ты. Ты уронила только: „Въ мягкой постели Онъ, фрукты, вино на ладони ночного столика“. Любовь! Только въ моемъ воспаленномъ мозгу была ты! Глупой комещи остановите ходъ! Смотрите— срываю игрушки-латы я величайший Донъ-Кихотъ! Помните: подъ ношей креста Христосъ секунду усталый сталъ. Толпа орала: „Марала! Марррала! Мааарррааала:“ Правильно! Кажлаго, кто объ отдыхЪ взмолится, оплюй въ его весеннемъ днЪ! Арми подвижниковъ обреченнымъ побровольцамъ оть челов$ка пошады н$Ъть! Довольно! Теперь— клянусь моей языческой силою!— дайте любую, красивую, юную, — души не растрачу, и въ серлие насм$шку плюну ей! Око за око! Сфвы мести въ тысячу кратъ жни! Въ каждое ухо ввой: вся земля— каторжникъ съ наполовину выбритой солнцемъ головой! Око за око! Убьете, похороните,— выроюсь! Объ камень обточатся зубовъ ножи еще! Собакой забьюсь подъ нары казармъ! 6 Буду » бЪшенный вгрызаться въ ножиша, пахнушия потомъ и базаромъ. Ночью вскочите! Я звалъ! Блымъ быкомъ возросъ надъ землей: Муууу! Въ ярмо замучена шея язва, надъ язвой смерчи мухъ. Лосемъ обернусь,— въ провода впутаю голову вЪтвистую, съ налитыми кровью глазами. Да! Затравленнымъ зв$ремъ надъ мромъ выстою. Не уйти челов5ку! Молитва у рта,— легъ на плиты просяшъ и грязенъ онъ. Я возьму, намалюю Солнце! лучей не кинь! Сохните рфки, жажду утолить не давъ ему, — чтобъ тысячами рождались мои ученики трубить съ площадей анаеему! Когла наконецъ, на вЪковъ верхи ставъ, лосл5пнй выйдетъ день имъ, въ черныхъ душахъ убйцъ и анархистовъ зажгусь кровавымъ видфнемтъ! СвЪтаетъ. Все шире разверзается неба ротъ. Ночь пьетъ за глоткомъ глотонъ онъ. Оть оконъ зарево. Оть оконъ жаръ течетъ. Оть оконъ густое солнце льется на спящий горолъ. Святая месть моя! Опять надъ уличной пылью ступенями строкъ ввысь поведи! Ло края полное сердце вылью въ исповЪли! Грядуше люди! Кто вы? Вотъ-—я, весь боль и ушибъ; вамъ завъщаю я салъ фруктовый моей велиной души! Ю НИЯ а „} бд ‚ ви ВЕЫ В: и ке нк у ° а акт Я -еТ Нет По мостовой моей пуши изъфзженной шаги помф$шанныхъ вьютъ жесткихъ фразъ пяты. ГдЪ города повЪшены и въ петлф облака застыли башенъ кривыя выи,— иду одинъ рылать, что перекресткомъ распяты гороловые 12 НЪЬСКОЛЬКО СЛОВЪ О МОЕЙ ЖЕНЪ. Морей невБдомыхъ плалекимъ пляжемъ, идетъ луна— жена моя. Моя любовница рыжеволосая. За экипажемъ крикливо тянется толпа созвфзщшй пестрополосая. ВЪнчается съ автомобильнымъ гаражемъ, ц$луется съ газетными носками, а шлейфа млечный путь моргающимъ пажемъ украшенъ мишурными блестками. А я? Несло же, палимому, бровей коромысло изъ глазъ колодцевъ студеныя ведра. Въ шелкахъ озерныхъ ты висла, янтарной скрипкой пъли бепра? Въ края, глЪ злоба крышъ, не кинешь блесткой лЪсни. Въ бульварахъ я тону тоской песковъ овЪянъ: ВЪдь это жъ дочь твоя моя пЪсня въ чулкБ ажурномъ у кофеенъ! 13 НЪЬСКОЛЬКО СЛОВЪ О МОЕЙ МАМЪ. У меня есть мама на васильковыхъ обояхъ. А я гуляю въ пестрыхъ павахъ, вихрастыя ромашки шагомъ мфряя мучу. Заиграетъ вечеръ на гобояхъь ржавыхъ, подхожу къ окошку, ' въря, что увижу опять, с5вшую на ломъ тучу. А у мамы больной пробЪгаютъ народа шорохи отъ кровати до угла пустого. Мама знаетъ это мысли сумасшедшей ворохи вылЪзають изъ-за крышъ завола Шустова. И когла мой лобъ, внчанный шляпой фетровой, окровавитъ гаснушая рама, я скажу, раздвинувъ басомъ вфтра вой: „Мама“. Если станеть жалко мнЪ вазы вашей муки, сбитой каблуками облачнаго таниа— кто же изласкаетъ золотыя руки вывЪфской заломленныя у витринъ Аванио?.. 14 НЫЪСКОЛЬКО СЛОВЪ ОБО МНЪ САМОМЪ. Я люблю смотрЪфть какъ умираютъ д5Бти. Вы прибоя смЪБха мглистый валъ замЪтили за тоски хоботомъ? А я— въ читальнЪ улицъ— такъ часто перелистывалъ гроба томъ. Полночь промокшими пальцами шупала меня и забитый заборъ, и сь каплями ливня на лысин$ купола скакалъ сумасшедший соборъ. Я вижу бЪжалъ, хитона овфтренный край цБловала плача слякоть. Кричу кирпичу, словъ изступленныхъ вонзаю кинжалъ въ неба распухшаго мякоть „Солнце!“ „Отецъ мой!“ „Сжалься хоть ты и не мучай!“ Это тобою пролитая кровь моя льется порогою дольней. Это душа моя клочьями порванной тучи въ выжженномъ небЪ на ржавомъ крестБ колокольни! Время! Хоть ты, хромой богомазъ, ликъ намалюй мой въ божницу уродца в$ка! Я одинокъ, какъ послБднЙ глазъ у идущаго къ слБпымъ челов$ка! НРИЧУ НИРПИЧУ. ПОСЛУШАЙТЕ! Послушайте! ВЪль, если звБзлы зажигаютъ— значить—это кому-нибудь нужно? Значитьъ— кто-то хочетъ, чтобы онЪ были? Значитьъ—кто-то называетъ эти плевочки жемчужиной? И надрываясь въ метеляхъ полуденной пыли врывается къ Богу, боится, что опоздалъ, плачетъ, ифлуетъ ему жилистую руку, проситъ— чтобъ обязательно была звфзда!— клянется— не перенесетъ эту беззвЪздную муку! А послЪ холить тревожный, но спокойный наружно, говоритъ кому-то: „ВЪль теперь тебЪф ничего? Не страшно? Да?“ Послушайте! ВЪдь, если звЪфзды зажигаютъ-—- значитьъ—это кому-нибудь нужно? Значить—это необходимо, чтобы каждый вечеръ напъ крышами загоралась хоть одна звЪзда?! 13 АДИЩЕ ГОРОДА. Адищше города окна разбили на крохотные, сосуише свфтами, адки. Какъ рыяе дьяволы, взлымались автомобили, надъ самымъ ухомъ взрывая гудки. А тамъ подъ вывЪБской, гдЪ сельди изъ Керчи— сбитый старикашка шарилъ очки и заплакалъ, когда въ вечерюшемъ смерчЪ трамвай съ разбЪга взметнулъ зрачки. Въ дырахъ небоскребовъ, гл горфла руда и желБзо пофздовъ громоздило лазъ,— крикнулъ аэропланъ и упалъ туда, гд$ у раненаго солнца вытекалъ глазъ. И тогла уже—скомкавъ фонарей опфяла— ночь излюбилась похабна и пьяна, а за солнцами улицъ глЪ-то ковыляла никому ненужная, пряблая луна. 19 ОТЬ УСТАЛОСТИ. Земля! Дай исцфлую твою лысфюшую голову лохмотьями губъ моихъ въ пятнахъ чужихъ позолотъ. Лымомъ волосъ надъ пожарами глазъ изъ олова дай обовью я впалыя груди болоть. Ты! Насъ—двое ораненныхъ загнанныхъ ланями, вздыбилось ржанье осфдланныхъ смертью коней, дымъ изъ-за дома догонить насъ длинными дланями, мутью озлобивъ глаза догнивающихъ въ ливняхъ огней. Сестра моя! Въ богадфльняхъ идущихъ вЪковъ, можеть-быть, мать мнЪ сыщется; бросилъ я ей окровавленный пфснями рогъ. Квакая, скачеть по полю канава, зеленая сышица, насъ заневолить веревками грязныхъ порогъ. 29 А ВСЕ-ТАКИ. Улица провалилась, какъ носъ сифилитика. РЬка—слалострастье, растекшееся въ слюни. Отбросивъ бЪлье до послфлняго ‘листика — сады похабно развалились въ !юнЪ. Я вышелъ на площаль, выжженный кварталъ надфлъ на голову, какъ рыяЙ парикъ. Людямъ страшно—у меня изо рта шевелитъ ногами непрожеванный крикъ. о меня не осупятъ, но меня не облаютъ, какъ пророку, цвфтами устелять мнф слЁдъ. ВсБ эти провалившшеся носами знаютъ: я—вашъ поэтъ. акь трактиръ, мнЪ страшенъ вашъ. страшный сулъ! Меня одного сквозь горяшя злан!я проститутки, какъ святыню, на рукахъ понесутъ и покажутъ Богу въ свое оправланме. И Богь заплачеть надъ моею книжкой! Не слова—судороги, слипшйяся комомъ; и побфжитъ по небу съ моими стихами полъ мышкой и будетъ, задыхаясь, читать ихъ своимъ знакомымъ. 21 ЛЮБОВЬ. 5зушка пугливо куталась въ болото, ширились зловф5ше лягушечьи мотивы, въ рельсахъ колебался рыжеватый кто-то, укорно въ букляхъ проходили локомотивы. Въ облачныя пары сквозь солнечный угаръ връзалось бфшенство вЪтряной мазурки, и воть я—озноенный 1юльскЙ тротуаръ— а женщина поц$луи бросаетъ какъ окурки. Бросьте горола, глупые люди! Идите голые лить на солнцепекЪ пъяныя вина въ м5ха груди, дождь поцБлуи въ угли щеки? ГИМНЪ ЗДОРОВЬЮ. Среди тонконогихъ, жидкихъ кровью трудомъ поворачивая шею бычью, на сытый празлникъ тучному здоровью людей изъ мяса я зычно кличу! Чтобъ бЪшеной пляской землю овить скучную, какъ банка консервовъ, давайте весеннихъ бабочекъ ловить стью ненужныхъ нервовъ! И по камнямъ острымъ, какъ глаза ораторовъ, красавцы отцы здоровыхъ томовъ потащимъ мордами умныхъ психлатровъ и бросимъ за рЪшетки сумасшедшихъ домовъ! А сами сквозь городъ изсохшИй, какъ Онанйя, съ толпой фонарей желтолицыхъ, какъ скопцы, голоднымъ самкамъ накормимъ желания, поросшие шерстью красавцы —самшы! м > ВЫВЪСКАМЪ. Читайте жжелЪзныя книги! Подъ флейту золоченной буквы пол5зутъ копченые сиги и золотокудрыя брюквы. В если веселостью песьей закружатъ созвфзшя „магги“— бюро похоронныхъ процесай свои проведутъ саркофаги. | Когла же, хмуръ и плачевенъ, загасить фонарные знаки, влюбляйтесь подъ небомъ харчевенъ въ фаянсовыхъ чайниковъ маки! ЗА ЖЕНЩИНОЙ. Разпвинувъ локтемъ тумана дрожжи, цф$дилъ бЪлила изъ черной фляжки, и бросивъ въ небо косыя вожжи, качался въ тучахъ сфдой и тяжьй. Въ расплав м$ди домовъ полуда, прожанья улицъ едва хранимы, дразнимы краснымъ покровомъ блуда, рогами въ небо вонзались дымы. Вулканы бедра за льдами плат, колосья грудей для жатвы спЪлы. Отъ тротуаровъ съ ужимкой татей ревниво взвились тупыя стрЪлы. Вспугнувъ копытомъ молитвы высей арканомъ въ небЪ поймали __ _ и, ощипавши, съ улыбкой крысьей, глумясь, тащили сквозь шель порога. Востокъ замфтилъ ихъ въ переулкЪъ, гримасу неба отбросилъ выше и, выдравъ солнце изъ черной сумки, ударилъ злобно по ребрамъ крыши. КОЕ-ЧТО ПРО ПЕТРОГРАЛЪ. Слъзаютъ слезы съ крыши въ трубы, къ рукБ р$ки чертя полоски; а вь неба свивиияся губы воткнули каменныя соски. И небу—стихши—ясно стало: Туда, гдЪ моря блещеть блюпо, сырой погонщикъ гналъ устало Невы двугорбаго верблюда. ЕЩЕ ПЕТРОГРАДЪ. Въ ушахъ обрывки теплаго бала, а съ сБвера—снфга сЪдЪй— туманъ, съ кровожаднымъ лицомъ каннибала, жевалъ не вкусныхъ людей. Часы нависали, какъ грубая брань, за пятымъ нависъ шестой. А съ неба смотрЪла какая-то дрянь величественно, какъ Левъ Толстой. ТЕАТРЫ. Разсказъ о взлфзшихъ на подмостокь аршинной буквою графишъ, и зазываютъ въ вечеръ съ досокъ зрачки малеванныхъ афишъ. Ввтомобиль подкрасилъ губы у блеклой женщины Карьера, а съ прилетавшихъ рвали шубы два огневые фокстерьера. И лишь свфтящаяся груша о тБнь сломала копья драки, на вЪткь ложъ съ цв5тами плюша повисли тягостные фраки. 27 23 ПОРТЪ. Простыни водъ полъ брюхомъ были. Ихъ рвалъ на волны бФлый зубъ. Былъ вой трубы,—какъ будто лили любовь и похоть мфдью трубъ. Прижались лодки въ люлькахъ входовъ нъ сосцамъ желЪзныхъ матерей. Въ ушахъ оглохшихъ пароходовъ горЪфли серьги якорей. УТРО. Угрюмый пождь скосилъ глаза. А за рЪшеткой четкой желЪфзной мысли проводовъ— перина. И на нее стающихъ звЪздъ легко оперлись ноги. Но ги- бель фонарей, царей въ коронЪБ газа, пля глаза слЪлала больнЪй враждуюший букетъ бульварныхъ проститутокъ. И жутокъ шутокъ клююций см5хъ— изъ желтыхъ ядовитыхъ розъ возросъ зигзагомъ. 29 30 За гамъ и жуть взглянуть отрално глазу: раба крестовъ страдаюше-спокойно-безразличныхъ гроба домовъ публичныхъ востокъ бросалъ въ одну пылающую вазу. ” НОЧЬ. Багрозый и б$лый отброшенъ и скомканъ, въ зеленый бросали горстями дукаты, а чернымъ ладонямъ сбЪжавшихся оконъ раздали горяшия желтыя карты. Бульзарамъ и площади было не странно увид5ть на зданяхъ син я тоги. И раньше бъгущимъ, какъ желтыя раны, огни обзучали браслетами ноги. Толпа—пестрошерстая быстрая кошка— плыла, изгибаясь, дверями влекома; каждый хотБлъ протащить хоть немножко громаду изъ смЪ$ха отлитаго кома. Я, чувствуя платья зовуця лапы, въ глаза имъ улыбку протиснулъ, пугая ударами въ жесть, хохотали арапы, надъ лбомъ расцвЪфтив!шии крыло попугая. 32 ИЗЪ УЛИЦЫ ВЪ УЛИЦУ. У. лица. Лица У договъ годовъ ръз- че. Че- резъ желЪ5зныхъ коней съ оконъ бЪгущихъ домовъ прыгнули первые кубы. Лебеди шей колокольныхъ, гнитесь въ силкахъ проводовъ! Въ небЪ жираф!й рисунокъ готовъ выпестрить ржавые чубы. Пестеръ, какъ форель, сынъ безузорной пашни. Фокусникъ рельсы тянетъ изъ пасти трамвая, скрытъ циферблатами башни. Мы завоеваны! 33 Ванны. Души. Лифтъ. Лифъ луши разстегнули! ТБло жгутъ руки. Кричи не кричи „я не хотфла“— рЪзокъ жгуть муки. ВЪтеръ колюч! трубф вырываеть дымчатой шерсти клокъ. Лысый фонарь сладострастно снимаетъ съ улицы черный чулокъ. 34 ВОТЬ ТАКЪ Я СДЪЛАЛСЯ СОБАКОЙ. Ну, это уже совершенно невыносимо. Весь, какъ есть, искусанъ злобой. Злюсь не такъ, какъ могли бы вы: какъ собака, лицо луны гололобой; взялъ бы и все обвылъ. Нервы, должно-быть... Выйду — погуляю. И на улиц5 не успокоился ни на комъ я. Какая-то прокричала про добрый вечеръ. Надо отвфтить: она— знакомая. Хочу. Чувствую— не могу по-человЪчьи! Что это за безобразие? Сплю я, что ли? Ощупалъ себя: такой же, какъ былъ, лицо такое же, къ какому привыкъ. Тронулъ губу, а у меня изъ-подъ губы— клыкъ! Скорфе закрылъ лицо, какъ бупто сморкаюсь. и в Бросился къ дому, шаги удвоивъ. Бережно огибаю полицейсвй постъ, вдругь—оглушительное: „Городовой! — Хвость“. Провелъ рукой и—остолбенфль! Этого-то, всякихъ клыковъ почище, я и не замБтилъ въ бЪшеномъ скач: у меня изъ-подъ пиджака развБерился хвостише и вьется сзади, большой, собачий! Что теперь? Одинъ заоралъ, толпу ростя. Второму прибавился трет, четвертый. Смяли старушонку. Она, крестясь, чтото кричала про чорта. И когда, ощетинивъ въ лицо усища вЪники, толпа навалилась, огромная, злая, я сталъ на четвереньки и залаялъ: Гавъ! авъ! авъ! 3+ 36 НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮТЪ. Вошелъ къ парикмахеру, сказалъ-—спокойный: „Будьте добры, причешите мн уши!“ Гладюй парикмахеръ сразу сталъ хвойный, лицо вытянулось какъ у груши: „Сумасшедиий!“ „Рыжий!“ Запрыгали слова. Ругань металась отъ писка до писка. И до-о-0-о-олго хихикала чья-то голова, выдергиваясь изъ толпы, какъ старая редиска! КОЕ-ЧТО ПО ПОВОДУ ДИРИЖЕРА. Въ ресторан было оть электричесчва рыжо. Кресла облиты въ дамскую мякоть. Обиженный выбЪфжалъ дирижеръ, приказалъ музыкантамъ плакать. ’И сразу тому, который въ бороду толстую семгу вкусно несъ, труба—изловчившись—въ сытую морл) ударила горстью мфдныхъ слезъ. Еще не усп$лъ онъ, между икотами, выпихнуть крикъ въ золотую челюсть его, избитые трамбонами и фаготами смяли и скакали черезъ. Когда послфднй не доползъ до двери, умеръ щекою въ соусЪ, приказавъ музыкантамъ выть по-звЪрьи, дирижеръ обезумфлъ вовсе! Въ самые зубы туш опоенной, втиснулъ трубу, какъ мЪдный калачъ, дуль и слушалъ—раздутымъ удвоенный, мечется въ брюхЪ плачъ. Когда на утро, оть злобы не Бвший, хозяинъ принесъ расчетъ, дирижеръ на люстрЪ уже посинфвшй висфлъ и синБлъ еще. | р 37 38 ПАТЕ! Черезъ часъ отсюда въ чистый переулокъ вытечетъ по человЪ$ку вашъ обрюзгшй жиръ, а я вамъ открылъ столько стиховъ шкатулокъ, я—безифнныхъ словъ моть и транжиръ. Воть вы мужчина, у васъ въ усахъ капуста гдЪ-то недокушанныхъ щей; воть вы женщина, на васъ бълила густо, вы смотрите устрицей изъ раковинъ вещей. ВсБ вы на бабочку поэтинаго сердца взгромоздитесь грязныя въ калошахъ и безъ калошъ. Толпа озвзрЪетъ, будетъ тереться, ощетинить ножки стоглавая вошь. А если сегодня мнЪ, грубому гунну, кривляться передъ вами не захочется—и вотъ я захохочу и ралостно плюну, плюну въ лицо вамъ, я—безцфнныхъ словъ транжиръ и мотъ. ЧУДОВИШНЫЯ ПОХОРОНЫ. Мрачные до чернаго вышли люди, тяжко и чинно выстроились въ городф, будто сейчасъ набираться будетъ хмурыхъ монаховъ черный орденъ. Трауръ вороновъ, выкаймленный подъ окна, небо въ бурю крашенное,— все было такъ подобрано и подогнано, что волей неволей ждалось страшное. Тогла разверзлась, кряхтя и нехотя, пыльнаго воздуха сухая охра, вылфзъ изъ воздуха и началъ Ъхать тиЙ катафалкъ чудовищныхъ похоронъ. Встревоженная ожила глазъ масса, гору взоровъ въ гробъ бросили. Впругь изъ гроба прыснула гримаса, посль—крикъ: „Хоронять умерший смЪхъ!“ — изъ тысячегрудаго мЪха гремфлъ омиллюненный множествомъ эхъ за гробомъ, который Ъхалъ. И тотчасъь же отчаяннЪйшаго плача ножи врЪзались, заставивъ ничего не понимать. Воть за гробомъ, въ плачЪ, старуха жизнь, усопшаго смЪ$ха сЪфдая мать. Къ кому же, къ кому вернуться назадъ ей? Смотрите: въ лысин5—тоть— это большой, носатый плачетъ армянск анекдотъ. 39 40 Еще не забылось, какъ выкривилъ ротъ онъ, а за нимъ ободранная, куцая, визжа, бЪжала острота. Куда—если умеръ—уткнуться ей? Уже до неба плачей глыба. Но еше, еще откуда-то плачики, это цБлыя полчища улыбочекъ и улыбокъ ломали, въ горЪ, хрупве пальчики. И воть сквозь строй ихъ, смокшихъ въ одинъ, сплошной изрыдавцийся Гаршинъ, вышелъ ужасъ-—впередъ пойти— весь въ похоронномъ маршф. Размокло лицо, стало—„кашица“, смятая морщинками на выхмуренномъ лбу, а если кто смБется— кажется, ему разодрали губу. А ВЫ МОГЛИ БЫ? Я сразу смазалъ карту будня, плеснувши краску изъ стакана; я показалъ на блюдЪ студня косыя скулы океана. На чешуЪ$ жестяной рыбы прочелъ я зовы новыхъ губъ. В вы ноктюрнъ сыграть могли бы на флейтЪ водосточныхъ трубъ? 41 42 СУДЬЯ. По Красному морю плывуть каторжане, трудомъ выгребая галеру, рыкомъ покрывъ кандальное ржанье, орутъь о родин5—Перу. О раЪ Перу орутъ перуанцы, гдЪ птицы, танцы, бабы, и гдБ надъ вфнцами цвЪфтовъ померанца, были до небесъ баобабы. Бананъ! Ананасы! Радостей груда. Вино въ запечатанной посудЪ. Но воть, неизвЪфстно зачфмъ и откуда, на Перу наперли судьи! И птицъ, и танцы, и всфхъ перуанокъ кругомъ обложили статьями. Глаза у судльи—пара жестянокъ Мерцаетъ въ помойной ямЪ. На хвостъ павлин оранжево-синй взглянулъ онъ стропй, какъ постьъ, и вылинялъ моментально павлин! великол$пный хвосты А возлЪ Перу летали по Прерш птички такя, колибри, судья поймалъ и пухъ и перья бъдной колибри выбрилъ. 43 И ныть ни въ одной полинЪ нынЪ горъ, вулканомъ горящихъ; судья написалъ на каждой долинЪ: „Полина пля не курящихъ“. Въ бЪдномъ Перу стихи мои даже въ запрет, подъ страхомъ пытокъ. Сулья сказалъ: „ТЪ, что въ пролажф, тоже спиртной напитокъ!“ Экваторъ дрожитъ оть кандальныхъ звоновъ, а въ Перу—безптичье, безлюдье. Лишь злобно забившись подъ своды законовъ, живутъ унылые судьи. А знаете? Все-таки—жаль перуанца! Зря ему дали галеру. Вфль судьи мБшаютъ и птиц, и танцу, и мнЪ, и вамъ, и Перу! МЫ. ЛЪземъ землЪ подлъ рЬсницами вылфзшихъ пальмъ выколоть бЪльма пустынь, на ссохшихся губахъ каналовьъ— дредноутовъ улыбки поймать. Стынь злоба! На костеръ разозженныхъ созвфздй взвесть не позволю мою одичавшую, пряхлую мать. Дорога—рогь ада—пьяни грузовозовъ храпы! Дымяшяся ноздри вулкановъ хмелемъ расширь. Перья линяющихь —[_ бросимъ любимымъ на шляпы, будемъ хвосты на боа обрубать у кометъ, ковыляющихь въ ширь. ШУМИКИ, ШУМЫ И ШУМИЩИ. По эхамъ города проносятъ шумы на шопотф$ подошвъ и на громахъ колесъ, а люди и лошади—это только грумы, сл5дяшие лини убфгающихъ косъ. Проносятъ двоньки крохотные шумики. Ящики гула пронесетъ грузовозъ. Рысакъ прошуршить въ сЪтчатой туникф. Трамвай расплещетъ перекаты грозъ. ВсЬ на площадь, сквозь туннели пассажей, плывуть каналами перекрещенныхъ думъ, гдЪ морлой перекошенный, размалеванный сажей на царство базаровъ коронованъ шумъ. 45 46 КОФТА ФАТА. Я сошью себЪ черные штаны изъ бархата голоса моего. Желтую кофту изъ трехъ аршинъ заката. По Невскому м!ра, по лощеннымъ полосамъ его, профланирую шагомъ Донъ-Жуана и фата. Пусть земля кричитъ, въ покоЪ$ обабившись: „Ты зеленыя весны идешь насиловать!“ Я брошу солнцу, нагло осклабившись: „На глади асфальта мнЪ хорошо грассировать!“ Не потому ли, что небо голубо, а земля мн любовница въ этой празлничной чисткЪ, я парю вамъ стихи, веселыя, какъ би-ба-бо, острые и нужные, какъ зубочистки! 2Кенщины, любяция мое мясо, и эта дЪфвушка, смотрящшая на меня, какъ на брата, закидайте улыбками меня, поэта, — я ив5тами нашью ихъ мнф на кофту фата! СКРИПКА И НЕМНОЖКО НЕРВНО. Скрипка издергалась, упрашивая, и влругь разрев$лась, такъ по-дБтски, что барабанъ не выдержалъ: „Хорошо, хорошо, хорошо!“ А самъ—усталъ, не дослушалъ скрипкиной рЪчи, шмыгнулъ на горящий Кузнецюй и ушелъ. Оркестръ чужо смотрЪлъ, какъ выплакивалась скрипка безъ словъ, безъ такта, и только гдБ-то глупая тарелка вылязгивала: „Что это?“ „Какъ это?“ В когда геликонъ— м5днороний, потный, крикнулъ: „Пура, плакса, вытри!“ — 47 48 Я всталъ, шатаясь, полЪзъ черезъ ноты, сгибаюшцеся подъ ужасомъ пюпитры, зачфмъ-то крикнулъ: „Боже!“ Бросился на перевянную шею. „Знаете что, скрипка? Мы ужасно похожи: я воть тоже эру а показать ничего не умЪю!“ Музыканты смфются: „Влипъ какъ! Пришелъ къ деревянной невфстЪ! Голова!“ А мн5—наплевать! Я— хороший. „Знаете что, скрипка? давайте— будемте жить вмЪстЪ! А?“ ВЕЛИКОЛЬПНЫЯ НЕЛЬНОСТИ ВОЙНА ОБЪЯВЛЕНА. „Вечернюю! Вечернюю! Вечернюю! Италя! Германя! Австр!я!“ И на площадь, мрачно очерченную чернью, багровой крови пролилась струя! Морлу разбила кофейня, звЪ$рьимъ крикомъ багрима: „Отравимъ кровью игры Рейна! Громами ядеръ на мраморъ Рима!“ Съ неба, изолраннаго о штыковъ жала, слезы зв$здъ просЪивались, какъ мука въ сит, и полпошвами сжатая жалость визжала: „Ахъ пустите, пустите, пустите!“ Бронзовые генералы на граненомъ цоколЪ молили: „Раскуйте и мы пофдемъ!“ Прошающейся конницы поцфлуи цокали и ПБхотЪ хотБлось къ убийц —побЪлф. Громоздяшемуся городу уродился во снЪ хохочуций голосъ пушечнаго баса, а съ запада падаетъь красный снЪгъ сочными клочьями человЪфчьяго мяса. Вздувается у плошади за ротой рота, у зляшейся на лбу взпуваются вены: „Постойте, шашки о шелкъ кокотокъ вытремъ, вытремъ въ бульварахъ ВЪны!“ Газетчики надрывались: „Купите Вечернюю! „Итал!я! Герман!я! Австрия!“ Изъ ночи, черно очерченной чернью, багровой лилась и лилась струя. 4% 52 МАМА И УБИТЫЙ НЪМЦАМИ ВЕЧЕРЪ. По чернымъ улицамъ бЪлыя матери судорожно простерлись, казъ по гробу глазеть. Вплакались въ орущшихъ о побитомъ непрятелЪ „Ахъ закройте, закройте глаза газетъ!“ Письмо. Мама, громче! Дымъ. Дымъ. Дымъ еще! Что вы мямлите, мама, мн? Видите— весь возлухъ вымощенъ громыхающимъ полъ ядрами камнемъ! Ма-—а—а—ма! Сейчасъ притащили израненный вечеръ. КрЪпился долго, кургузый, шершавый, и вдругь— надломивши тучныя плечи, расплакался, бЪдный, на шеф Варшавы. Звфзды въ платочкахъ изъ синяго ситца визжали: „Убить, порогой, дорогой мой!“ И глазъ новолуня страшно косится, какъ мертвый кулакъ съ зажатой обоймой. СбЪжались смотрфть литовсвЯя села, какъ поифлуемъ въ обрубокъ вкована, слезя золотые глаза костеловъ, пальцы улицъ ломала Ковна. А вечеръ кричитъ, безногй, безруки!й: „Неправда, я еше могу-съ— Хе! —выбряцавь шпоры въ горящей мазуркЪ выкрутить русый усъ!“ Звонокъ. Что вы, мама? БЪлая, бфлая, какъ на гробЪ глазетъ. Оставьте! О немъ это, объ убитомъ, телеграмма. „ВАхъ закройте, закройте глаза газетъ!“ 53 54 Я И НАПОЛЕОНЪ. Я живу на Большой ПрЪснЪ: 36, 24. МЪсто спокойненькое. Тихонькое. . Ну? Кажется—какое мнЪ дфло, что гдф-то въ бур5—мрЪъ взяли и выдумали войну? Ночь пришла. Хорошая. Вкрадчивая. И чего это барышни н$которыя пдрожатъ, пугливо поворачивая глаза громадные, какъ прожекторы? Уличныя толпы небесной влаги припали горящими устами, а городъ, вытрепавъ ручонки— флаги, молится и молится красными крестами. Простоволосая церковка бульварному изголовью припала,—набитый слезами куль,— а у бульвара ивфтники истекаютъ кровью, какъ сердце изодранное пальцами пуль. 55 Тревога жирЪетъ и жирЪетъ, жретъ зачерствЪывш!й разумъ. Уже у Ноева оранжереи покрылись смертельно бл$днымъ газомы Скажите МосквЪ— пускай улержится! Не нало! Пусть не трясется! Черезъ секунду встрЪчу я небъ самодержца, — возьму и убью солнце! Видите! Флаги по небу полощетьъ. Воть оны Жиренъ и рыжъ. Краснымъ копытомъ грохнувъ о площадь, въБзжаетъ по трупамъ крышъ! ТебЪ орущему:— „Разрушу, разрушу!“ ВырЪзавшему ночь изъ окровавленныхъ карнизовъ, 5 — сохранивший безстрашную дущу, бросаю вызовъ! Идите, изъБденные безсонницей, сложите въ костеръ лица! Все равно! Это намъ посл$лнее солнце— солнце Аустерлица! 56 Идите сумасшедише изъ Росаи, Польши; сегодня я—Наполеонъ! Я полководецъь и больше. Сравните— я и—онъ Онъ разъ чумЪ приблизился трономъ, смертью смерть поправъ, я каждый день илу къ зачумленнымъ по тысячамъ русскихъ Яффъ! Онъ разъ, не дрогнувъ, сталь подъ пули и славится столЪЬи сто, а я прошелъ въ одномъ лишь !юлЪ тысячу Аркольскихъ мостовъ! Мой крикъ въ гранитБ времени выбить, и будеть грем$ть и гремить, оттого, что въ сердиБ выжженномъ, какъ Египеть, есть тысяча тысячъ пирамидъ! За мной, изъБденные безсонницей! Выше! Въ костеръ лица! Здравствуй, мое предсмертное солнце, солнце Аустерлица! Люди! Будеть! На солнце! Прямо! Солнце съежится ажъь! Громче изъ сжатаго горла храма хрипи похоронный марштъ! Люди! Когда канонизируете имена погибшихъ, меня извЪстнЪй, — помните: еще олного убила война-— поэта съ Большой Пр5сни! 57 58 ВЕЛИКОЛЬПНЫЯ НЕЛЬПОСТИ. Бросьте! Конечно, это не смерть. Чего ей ради ходить по крЪпости? Какъ вамъ не стыдно вЪфрить нелЪпости?! Просто именинникъ устроилъ карнавалъ, выдумалъ для шума стрЪльбу и тиръ, а самъ, по-жабьи присЪвъ на валъ, вымаргивается, какъ изъ мортиръ. Ласковъ хозяина басъ, просто—похожъ на пушечныи. И не отъ газа маска, а ради шутки игрушечной. Смотрите! Небо мЪрить выбЪжала ракета. РазвЪ такъ красиво смерть бЪжала бы въ небЪф паркета! Ахъ, не говорите: „Кровь изъ раны“. Это— дико! Просто избранныхъ изъ бранныхъ одаривали гвоздикой. Какъ же иначе? Мозгъ не хочеть понять и не можетъ: у пушечныхъ шей, если не ифловаться, то— пля чего же обвиты руки траншей? Никто не убиты Просто—не выстоялъ. Легь оть Сены до Рейна. Оттого что ивЪтеть, опуряеть желтолистая на клумбахъ изъ убитыхъ гангрена. Не убиты, н$ть же, нЪты! ВсЪ они встанутъ просто— вотъ такъ, вернутся и, улыбаясь, разскажуть женЪ, какой хозяинъ весельчакъ и чудакъ. Скажутъ: не было ни ядръ ни фугасовъ и, конечно же, не было кр$пости! Просто именинникъ выдумалъ массу какихъ-то великолЪпныхъ нелЪфпостей! ыы ия выс ей м эт # ДЕ у =. —— р Г Ба 1 „‚ВЛАДИМРЪ МАЯНОВСНИ"“ ТРАГЕД!Я прологъ два дЪфйств!я эпилогъ ДЪЙСТВУЮТЪ: Владим{ръ Маяковский (поэтъ 20—25 лЪть). Его знакомая (сажени 2—3. Не разговариваетъ). Старикъ съ черными, сухими кошками (нфсколько тысячъ лЪтъ). Челов5къ безъ глаза и ноги. Человькъ безъ уха. Человькъ безъ головы. Человфкъ съ растянутымъ лицомъ. Челов5къ съ двумя поц$луями. Обыкновенный молодой челов5къ. Женщина со слезинкой. Женщина со слезой. Женщина со слезищей. Газетчики, мальчики, дБвочки и др. ПРОЛОГЪ. В. Маяковск!й: Вамъ ли понять, почему я спокойный насмшекъ грозою лушу на блюдЪ несу кь ОобЪду идущихъ л$ть. Съ небритой шеки площадей, стекая ненужной слезою, я, быть-можеть, посл$ дн поэтъ. Замфчали вы— качается въ каменныхъ аллеяхъ полосатое лицо повЪшенной скуки, а у мчашихся рЪкъ на взмыленныхъ шеяхъ мосты заломили желЪзныя руки. Небо плачетъ безудержно, звонко; а у облачка гримаска на моршинкЪ ротика, какъ будто женщина ждала ребенка, а Богь ей кинулъ кривого ишотика. Пухлыми пальцами въ рыжихъ волосикахъ солнце изласкало васъ назойливостью овода— въ вашихъ душахъ выифлованъ рабъ. Я безстрашный ненависть къ дневнымъ лучамъ понесъ въ вЪкахъ; съ душой натянутой, какъ нервы провода, а царь лампъ! Придите всЪф ко мнф, кто рвалъ молчанше, кто вылъ оттого, что петли полдней туги-— я вамъ открою словами простыми, какъ мычанье, наши новыя души, гудяшия какъ фонарныя дуги. Я вамъ только головы пальцами трону, иу васъ вырастутъ губы для огромныхъ поцфлуевъ и языкъ родной всЪмъ народамъ. А я, прихрамывая лушонкой, уйлу къ моему трону съ дырами звЪздъ по истертымъ сводамъ. Лягу свЪтлый въ одеждахъ изъ лЪни на мягкое ложе изъ настоящаго навоза и тихимъ цфлующимъ шпалъ колЪфни обниметь мнф шею колесо паровоза. ` 65 ПЕРВОЕ ДЪЙСТЕВЕЕ. Весело. Городъ въ паутинф улицъ. Праздникъ нищшихъ. Одинъ В. Мая- ковскЙ. Приходяие приносять Ъду: жел$знаго сельдя съ выв$ски, огром- ный золотой калачъ, складки нари- сованнаго бархата. В. Маяковский: Милостивые государи! Заштопайте душу, пустота сочиться не могла бы! Я не знаю, плевокъ— обида или н$тъ? Я сухой, какъ каменная баба. Меня выпоили. Милостивые государи! Хотите, сейчасъ передъ вами будеть танцовать зам чатель- | ный поэтъ? Вхопить старикъ съ черными, сухими кошками. Гладитъ. Весь-—борода. В. Маяковск!й: Ищите жирныхъ въ домахъ скорлупахъ, и въ бубенъ брюха веселье бейте. Схватите за ноги глухихъ и глупыхъ, дуйте въ уши имъ, какъ въ дырки флейтЪ! Разбейте дниша у бочекъ злости, | я горячий булыжникъ думъ Ъмъ. 66 Сегодня въ вашемъ кричашемъ тостЪ я овфнчаюсь моимъ безумьемъ! сцена наполняется. ЧеловЪкъ безъ уха. ЧеловЪфкъ безъ ноги и. прупе. Тупые. Стали. Безпорядокъ. В. Маяковск!й: Граненыхъ строчекъ босой алмазникъ, взметя перины въ чужихъь жилищахъ, зажгу сегодня всем!рный праздникъ такихъ богатыхъ и пестрыхъ нищихъ! Старикъ съ кошками: Оставь! Зачфмъ мудрецамъ погремушекъ потБха. Я—тысячелЪтн!Й старикъ. Я вижу— въ тебЪ на крестЪ изъ см5ха распятъ замученный крикъ. Легло на городъ громадное горе и сотни крохотныхъ горь. А св$чи и лампы въ галдящемъ спорЪ покрыли шопоты зорь. Мягкя луны не властны надъ нами, огни фонарей и наряднЪЙ и хлеше. Въ землЪ городовъ нареклись господами, лфзуть стереть насъ безлушныя вещи. А съ неба на вой челов$чьей орды глядить обезумфвший и руки въ отрепьяхъ его бороды 67 изъБденныхъ пылью дорогъ. Богь кричитъ о жестокой расплатф, а въ вашихь душонкахъ поношенный вздошекъ. Бросьте его! Идите и гладьте, — гладьте сухихъ и черныхъ кошекъ! Громалныя брюха возьмете хвастливо, лосняшихся шекъ надуете пышки; лишь въ кошкахъ, гдЪ шерсти вороньей отливы, наловите глазъ электрическихъ вспышки. Весь ловъ этихъ вспышекъ — (онъ булеть обиленъ!) — вольемъ въ провода, въ эти мускулы тяги; заскачутъ трамваи, пламя свЪтиленъ заръетъ въ ночахъ, какъ побфдныя стяги. М!ръ зашевелится въ радостномъ гриммЪ, цвЪты испавлинятся въ каждомъ окошкЪ, по рельсамъ поташатъ людей, а за ними все кошки, кошки, черныя кошки! Мы солнца приколемъ любимымъ на платья, изъ звфздъ накуемъ серебрящихся брошекъ. Бросьте квартиры! идите и гладьте, — гладьте сухихъ и черныхъ кошекы ЧеловЪкъ безъ уха: Это — правда! Надъ гороломъ, 68 — гдБ флюгеровъ древки -- женщина — черныя пещеры вфкъ — мечется, кидаетъ на тротуары плевки; а плевки вырастаютъ въ огромныхъ калЪкъ. Отмщалась надъ гороломъ чья-то вина; люди столпились, табуномъ бЪжали. А тамъ, въ обояхъ, межъ тнями вина, сморшенный старикашка плачетъ на роялЪ. Окружаютьъ. Надъ городомъ ширится легенда мукъ. Схватишься за ноту — пальцы окровавишь! А музыкантъ не можеть выташить рукъ изъ бЪлыхъ зубовъ разъяренныхъ клавишъ. Все въ волнен!и. И воть сегодня съ утра въ лушу врЪзалъ матчишъ губы; я ходилъ, подергиваясь, руки растопыря, а вездБ по крышамъ танцовали трубы, и каждая кол$нями выкидывала 44! Господа! Остановитесь! ГазвБ это можно?! Даже переулки засучили рукава для праки. А тоска моя растетъ непонятна и тревожна, какъ слеза на мордЪ у плачущей собаки. Еще тревожн5е. Старикъ съ кошками: Вотъ видите! Веши напо рубить! Не даромъ въ ихъ ласкахъ провидфлъ врага ЧеловЪкъ съ растянутымъ лицомъ: А можетъ-быть, вещи надо любить? Можетъ-быть, у вещей пуша другая? Челов$къ безъ уха: Мнопя вещи сшиты наобороть; сердце не сердится, къ злобЪ глухо. ЧеловЪ$къ съ растянутымъ лицомъ: Радостно полдакиваетъ. И тамъ, гдЪ у челов$ка вырЪзанъ ротъ, многимъ вешамъ пришито ухо! В. Маяковск!й: Поднялъ руку. Вышелъ въ середину. Злобой не мажьте сердецъ концы! Васъ, дфтей моихъ, бупу учить непреклонно и строго. ВсБ вы люди лишь бубенцы на колпаны —— я! 69 70 Я ногой, распухшей отъ исканй, обошелъ и вашу сушу, и еще какя-то прупя страны въ домино и въ маскЪ темноты. Я искалъ ее, невиданную душу, чтобы въ губы раны положить ея ибляще цвЪты. Остановился. И опять, какъ рабъ въ кровавомъ пот, тБло безумемъ качаю. Впрочемъ, разъ нашелъ ее — душу: Вышла въ голубомъ капотЪ, говоритъ: „Садитесь! Я давно васъ ждала. Не хотите ли стаканчикъ чаю?“ Остановился. Я — поэть, я разницу стеръ между лицами своихъ и чужихъ. Въ гноф морговъ искалъ сестеръ. Ц$ловалъ узорно больныхъ. А сегодня на желтый костеръ, спрятавъ глубже слезы морей, я взвелу и стыдъ сестеръ, и морщины сБпыхъ матерей! На тарелкахъ зализанныхъ залъ будемъ жрать тебя, мясо, вЪкъ: Срываетъ покрывало. Громадная жен- шина. Боязливо. ВбЪгаетъ обыкно- венный молодой челов къ. Суетится. В. Маяковск!й: Въ сторонЪф— тихо. Милостивые государи! Говорять, гдЪ-то — кажется, въ Бразилии — есть одинъ счастливый человфкъ! Обыкновенный молодой человЪ къ: ПодбЪгаеть къ каждому. ЦФпляется. Милостивые государи! Стойте! Милостивые государи! Господинъ, господцинъ, скажите скорЪЙ: это здфсь хотять сжечь матерей? Господа! Мозгь людей остеръ, но предъ тайнами м!ра никъ; а вы зажигаете костеръ изъ сокровищъ знанЙ и книгы Я прилумалъ машинку для рубки котлетъ. 71 72 Я умомъ вовсе не плохы! У меня есть знакомый, онъ двадцать пять лЪтъь работаетъ надъ капканомъ для ловли блохь. У меня жена есть, скоро родить сына или дочку, а вы — говорите гадости! Интеллигентные люди! Право, какъ будто, обипно. ЧеловЪкъ безъ уха: Молопой человЪкъ, встань на коробочку! Изъ толпы. Лучше на бочку! Челов$къ безъ уха: А то васъ совсфмъ не видно! Обыкновенный молодой челов къ: И нечего см$яться! У меня братецъ есть, маленький, вы придете и будете жевать его кости. Вы все хотите събсты Тревога. Гудки. За сценой крики: „штаны, штаны“. В. Маяковск}й: Бросьте! Обыкновенному молодому человЪку со всБхъ сторонь: Если бъ вы такъ, какъ я, голодали — дали востока и запада, вы бы глодали, какъ гложутъ кость небосвода заводовъ копченыя рожи! Обыкновенный молодой человЪкъЪ: Что же,— значитъ, ничто любовь? У меня есть Сонечка сестра! На колЪняхъ. Милые! Не лейте кровь! Дороге, не надо костра! Тревога выросла. ВыстрЪлы. Начи- наеть мепленно тянуть одну ноту водосточная труба. ЗагудЪло желЪзо крышъ. ЧеловЪкъ съ растянутымъ лицомъ: Если бъ вы такъ, какъ я, любили, вы бы убили любовь; или лобное м$сто нашли и растлили бъ шершавое потное небо и молочно невинныя звЪзды. ЧеловЪкЪъ безъ уха: Ваши женщины не умфють любить, онф оть поцБлуевъ распухли, какъ губки. Вступають удары тысячи ногъ въ натянутое брюхо площади. 74 ЧеловЪ$къ съ растянутымъ лицомъ: А изъ моей души тоже можно сшить такя нарядныя юбки! Волнене не помфшается. Вс во- кругъь громадной женщины. Взвали- ваютъ на плечи, Тащутъ. Вм5стф: Ипемъ, гдЪ за святость распяли пророка, тБла отдадимъ раздфтому плясу, на черномъ гранитЪ грЪха и порока поставимъ памятникъ красному мясу. Дотаскиваютъ до двери. Оттуда то- ропливые шаги. ЧеловЪкъ безъ гла- за и ноги. Радостный. Безуме на- дорвалось. Женщину бросили. ЧеловЪ къ безъ глаза и ноги: Стойте! На улицахъ, гдЪ лица— бремя у всБхь одни и тБ жъ, сейчасъ родила старуха время огромный, криворотый мятежъ! СмЪхы! Передъ мордами вылфзшихъ годовъ онфм$ли земель старожилы, а злоба взлувала на лбахъ гороловъ рЪки — тысячеверстыя жилы. Медленно, въ ужас, стрЪфлки волосъ подымался на лысомъ темени временъ. И влпругь вс веши кинулись, раздирая голосъ, скидывать лохмотья изношенныхъ именъ. Винныя витрины, какъ по пальцу сатаны, сами плеснули въ лниша фляжекъ. У обмершаго портного сбъжали штаны и пошли — одни! — безъ человфчьихъ ляжекъ! Пьяный — разинувъ черную пасть — вывалился изъ спальни комодъ. Корсеты слЪфзали, боясь упасть, изъ вывЪсокъ „Юорез её то4е5“. Каждая калоша недоступна и строга. Чулки, какъ кокотки, игриво шурятся. Я летфлъ, какъ ругань. Другая нога еще добЪгаетъь въ сосфдней улицЪ. Что же, вы, кричаше, что я калЪка?! старые, жирные, 76 обрюзгше враги! Сегодня въ иБломъ мфЪ не найдете челов$ка, у котораго двъ одинаковыя ноги! Занав5съ. ВТОРОЕ ДЪЙСТВЕ. Скучно. Площадь въ новомъ город. В. Маяковскй переодЪфлся въ тогу. Лавровый вЪнокъ. За дверью мнопя ноги. ЧеловЪкъ безъ глаза и ноги: Услужливо. Поэтъь! Поэты! Васъ объявили княземъ. Покорные толпятся за лверью, пальцы сосутъ. Передъ каждымъ положенъ на земь какой-то смшной сосудъ. В. Маяковск!й. Что же, — пусть идутъ! Робко. Женщины съ узлами. Много кланяются. Первая: Вотъ это слезка моя, — возьмите! МнЪ не нужна она. Пусть. Воть она, бЪлая, въ шелкЪ изъ нитей глазъ посылающихъ грусть 77 78 В. Маяковск!й: Безпокойно. Не нужна она, — зачБмъ мнЪ? Сл5дующей: И у васъ глаза распухли? Вторая: Безпечно. Пустяки! Сынъ умираеть.. Не тяжко. Вотъ еще слеза. Можно на туфлю. Будеть красивая пряжка. В. Маяковск/и: Испуганъ. Третья: Вы не смотрите, что я грязная; вымоюсь, — буду чише. Вотъ вамъ и моя слеза, праздная, большая слезища. В. Маяковск/й: Будетъ: Ихъь уже гора. Да и мнЪ$ пора. Кто этоть очаровательный шатенъ? Газетчики: Фигаро! Фигаро! Матэнъ! ЧеловЪкъ съ двумя поцБлуями. ВсБ оглядываютъ. Говорять въ перебой: Смотрите — какой дик! Отойдите немного. Темно. Пустите! Молодой человЪкъ, не икайте! ЧеловЪкъ безъ головы: И-и-и-и Э-э-э-э ЧеловЪкъ съ двумя поц$луями: Тучи отлаются небу рыхлы и гадки. День гибъ. ДЪфвушки воздуха тоже до золота падки и имъ только деньги. В. Маяковск!й: Что? ЧеловЪкъ съ двумя поц$луями: Деньги и деньги бъ! Голоса: Тише! Тише! 79 80 Челов$къ съ двумя понЪлуями: Танецъ съ дырявыми мячами. Большому и грязному человЪку подарили два поифлуя. ЧеловЪ5къ былъ неловюй, не зналъ, что съ ними пЪлать, кула ихъ дЪть? Городъ, весь въ праздникЪ, возносилъ въ соборахъ аллилуя; люди выходили красивое надЪть. А у челов$ка было холопно, и въ подошвахъ дырочекъ овальцы. Онъ выбралъ поц$луй, который побольше, надфлъ, какъ калощу. Но морозъ ходилъ злой, укусилъ его за пальцы. „Что же“ — разсердился человЪкъ — „я эти ненужные поц$луи брошу!“ Бросилъ. И влругь у поцБлуя выросли ушки, онъ сталъ верт$ться, тоненькимъ голосочкомть крикнулъ: „Мамочку!“ Испугался человЪкъ. Обернулъ лохмотьями души своей прожашее тЁльцо, понесъ домой, чтобы вставить въ голубенькую рамочку. Долго рылся въ пыли по чемоданамъ (искалъ рамочку). Оглянулся — поцф$луй лежить на диванЪ, громадный, жирный, выросъ, смЪется, бЪсится! „Господи! “—- заплакалъ человЪкъ — „никогда не думалъ, что я такъ устану. „Надо повЪфситься!“ И пока вис$лъ онъ, гадкй, жаленькй, — въ булуарахъ женщины, — фабрики безъ дыма и трубъ — миллюнами выдфлывали пои$луи, — всяке, больше, маленьве, — мясистыми рычагами шлепающихъ губъ. ВбЪжавш!е дъти—поц$луи: Р5зво. Насъ массу выпустили. Возьмите! Сейчасъ остальные придутъ. Пока, — восемь. ее Митя. Просимъ! Каждый кладеть слезу. 82 В. Маяковск!й: Госпола! Послушайте, — я не могу! Вамъ хорошо а мнЪф съ болью-то какъ? Угрозы. Ты поговори еше тамъ. Мы изъ тебя сдБлаемъ рагу, какъ изъ кролика. Старикъ съ одной ощипанной кошкой: Ты одинъ умБешь пЪсни пЪть. На груду слезъ. Отнеси твоему красивому богу. В. Маяковск!й: Пустите сЪсть! Не дають. В. Маяковскй неуклюже топчется, собираеть слезы въ чемо- данъ. Сталъ съ чемоданомъ. В. Маяковск!й: Хорошо! Дайте порогу! Думалъ, — радостный буду. Блестящий глазами сялу на тронъ, изн5женный тБломъ грекъ. Н$Бты ВЪкьъ, поройя дороги, не забулу ваши ноги худыя и сБдые волосы сЪверныхъ рЪкъ! Воть и сеголня — выйлу сквозь городъ, пушу на копьяхъ домовъ оставляя за клокомъ клокъ. Ряломъ луна пойдетъ, — туда, гдЪ небосволъ распоротъ. Поравняется, на секунлу прим5ритъ мой котелокъ. Я съ ношей моей иду, спотыкаюсь, ползу дальше на сБверъ, туда, глЪ въ тискахъ безъ конечной тоски пальцами волнъ вЪчно грудь рветъ океанъ изузв5ръ. Я добреду, — усталый въ посл5лнемъ бреду брошу вашу слезу темному богу грозъ у истока зв5риныхъ вЪръ. Занав$съ. 83 84 ЭПИЛОГЬ. В. Маяковск!й: Я это все писалъ о васъ, бфдныхъ крысахъ. Жалфль—у меня н5тъ грули: я кормилъ бы васъ доброй нененькой. Теперь я немного высохъ, я— блаженненькй. Но зато кто, гдЪ бы мыслямъ далъ такой нечеловЪч!й просторъ! Это я попалъ пальцемъ въ небо, доказалъ: — онъ — воры Иногда мнЪ кажется, — я пфтухъ голландсюй, или я король псковскй. А иногда мнЪ больше всего нравится моя собственная фамилйя, Владим!ръ Маяковский. ОБЛАКО ВЪ ШТАНАХ Ь ТЕТРАПТИХЪ ТЕБЪ ЛИЛЯ. ПРОЛОГЬ. Вашу мысль, мечтающшую на размягченномъ мозгу, какь выжирЪфвШИЙ лакей на засаленной кушеткЪ, булу дразнить объ окровавленный сердца лоскуть; посыта изъиздЪваюсь, нахальный и Ъдкйй. У меня въ душ ни одного сБдого волоса, и старческой нёжности нЪтъ въ ней! М!ръ огромивъ мощью голоса, иду—красивый, двалцатидвухлЪ тн. Нфжные! Вы любовь на скрипки ложите. Любовь на литавры ложить грубый. А себя, какъ я, вывернуть не можете, чтобъ были однЪ сплошныя губы! Приходите учиться —- изъ гостиной батистовая, чинная чиновница ангельской лиги, и которая губы спокойно перелистываетьъ, какъ кухарка страницы поваренной книги. 90 Хотите, — буду оть мяса бЪшенный, — и, какъ небо, мБняя тона — хотите, буду безукоризненно н5жный, не мужчина, а—облако въ штанахъ! Не вЪфрю, что есть цвЪточная Ницца! Мной опять словословятся мужчины залежанные, какъ больница, и женщины истрепанныя, какъ пословица. 91 |. Вы думаете, это бредить маляр!я? Это было, было въ ОдессЪ. „Прилу въ четыре“, — сказала Мар!я. Восемь. Девять. Десять. Воть и вечеръ въ ночную жуть ушелъ оть оконъ хмурый, декабрый. Въ лряхлую спину хохочутъ и ржутъ канделябры. Меня сейчасъ узнать не могли бы: жилистая громадина стонеть, корчится. Чего можетъ хотфться этакой глыбЪ? А глыбЪ многое хочется! Вьдь для себя не важно и то, что бронзовый, и то, что серлце—холодной жжельзною. Ночью хочется звонъ свой спрятать въ мягкое, въ женское. 92 И воть, громадный, горблюсь въ окнф, плавлю лбомъ стекло окошечное. Будеть любовь или н$ть? Какая — большая или крошечная? Откуда большая у тфла такого: Должно-быть, маленький, смирный любеночекъ. Она шарахается автомобильныхъ гудковъ. Любить звоночки коночекъ. Еще и еще, уткнувшись дождю лицомъ въ его лицо рябое, жду, обрызганный громомъ м!рового прибоя. Полночь, съ ножомъ мечась, догнала, зарЪзала, — вонъ его! Упалъ двфнадцатый часъ, какъ съ плахи голова казненнаго. Въ стеклахъ дождинки сБрыя свылись, гримасу громадили, какъ будто воютъ химеры Собора Парижской Богоматери. Проклятая! Что же и этого не хватитъ? Скоро крикомъ издерется ротъ. Слыщу: тихо, какъ больной съ кровати, спрыгнулъ нервъ. И воть, — сначала прошелся елва-едва, потомъ забЪгалъ, взволнованный, четкий. Теперь и онъ, и новые два мечутся отчаянной чечеткой. Рухнула штукатурка въ нижнемъ этаж. Нервы больше, маленьке, мнопе! скачуть бЪшенные, и уже у нервовъ полкашиваются ноги! А ночь по комнатЪ тинится и тинится; изъ тины не вытянуться отяжелфвшему глазу. Двери вдругъ заляскали, будто у гостиницы не попадаетъ зубъ на зубъ. Вошла ты рфзкая, какъ „нате“, 93 94 муча перчатки замшъ; сказала: „Знаете, — я выхожу замужъ“. Что жъ, выходите. Ничего. ПокрЪплюсь. Видите, —-спокоенъ какъ! Какъ пульсъ покойника. Помните? Вы говорили „Пжекъ Лондонъ деньги, любовь, страсть“. а я одно вилЪлъ: вы—Дуяжюконда, которую надо украсть! И украли. Опять влюбленный выйду въ игры, огнемъ озаряя бровей загибъ. Что же! И въ дом, который выгорфлъ, иногда живутъ бездомные бродяги! ДЛразните? „Меньше, чмъ у нищаго копеекъ, у васъ изумрудовъ безумии“. Помните! Погибла Помпея, когда разпразнили Везувйй! Эй! Госполпа! Любители святотатствъ, преступлений, боенъ,— а самое страшное видБли,— лицо мое, когла я абсолютно спокоенъ? И чувствую— „я“ пля меня мало. Кто-то изъ меня вырывается упрямо. А|о! Кто говорить! Мама? Мама! Вашъ сынъ прекрасно боленъ! Мама! У него пожаръ сердца. Скажите сестрамъ, ЛюдЪ и Оль, ему уже некуда дЪться. Каждое слово, паже шутка, 96 которыя изрыгаетъ обгорающимъ ртомъ онъ, выбрасывается, какъ голая проститутка изъ горящаго публичнаго дома. Люди нюхають,—-' запахло жареннымъ! Нагнали какихъ-то. Блестяше! Въ каскахъ! Нельзя сапожища! Скажите пожарнымъ:— на сердце горящее лфзутъ въ ласкахъ. Я самъ. Глаза наслезенные бочками выкачу. Дайте о ребра опереться. Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу! Рухнули. Не выскочишь изъ сердца! На лицЪ обгорающемъ изъ трещины губъ обугленный поц$луишко броситься выросъ. Мама! ПЪть не могу. У церковки серлца занимается клиросъ! Обгорфлыя фигурки словъ и чиселъ изъ черепа, какъ дБти изъ горяшаго зданЯ. Такъ страхъ схватиться за небо высилъ горяшя руки Лузитан1и. Трясущимся людямъ въ квартирное тихо стоглазое зарево рвется съ пристани. Крикъ послфднй, ты хоть! о томъ, что горю, въ столЪ\я выстони! —1 98 Славьте меня! Я великимъ не чета. Я надлъ всфмъ, что сдБлано, ставлю „ПИ“. Никогда ничего не хочу читать. Книги? Что книги Я раньше думалъ,— книги дБлаются такъ: пришелъ поэтъ, легко разжалъ уста, и сразу зап$лъ вдохновенный простакъ, — пожалуйста! А, оказывается:— прежде чфмъ начнеть пЪться, долго хопятъ, размозолЪвъ оть броженяя, и тихо барахтается въ тинЪ сердца глупая вобла воображеняя. Пока выкипячиваютъ, риемами пиликая, изъ любвей и соловьевъ какое-то варево, улица корчится безъязыкая,— ей нечьмъ кричать и разговаривать. Гороповъ вавилонскя башни, возгорлясь, возносимъ снова; а Богъ города на пашни рушить, мЪшая слово. Улица муку молча перла. Крикъ торчкомъ стоялъ изъ глотки. Топорщились, застрявише поперекъ горла, пухлые фах! и костлявыя пролетки. Грудь изпЪ5!:эходили. Чахотки площе. Городъ порогу мракомъ заперъ. И когда— все-таки! -- выхаркнула павку на плошаль, спихнувъ наступившую ча горло паперть, думалось: въ хорахъ архангелова хорала Богъ, ограбленный, идетъь карать! А улица присБла и заорала: „Идемте жрать!“ Гриммируютъ городу Круппы и Круппики грозящихъ бровей мор:ць, а во рту умершихъ словъ разлагаются трупики, только лва живутъ, жир?я, „сволочь“ ПТ 99 100 и еще какое-то, кажется— „борщл>“. Поэты, размокш!е въ плачЪ и всхлипЪ, бросились отъь улицы, ероша космы: „Какъ двумя такими выпЪть и барышню, и любовь, и цв$точекъ подъ росами?“ А за поэтами— уличныя тыши: студенты, проститутки, подрядчики. Господа! Остановитесь! Вы не нише, вы не смЪете просить подачки! Намъ, зпоровеннымъ, съ шагомъ саженьимъ, надо не слушать, а рвать ихъ, ихъ присосавшихся безплатнымъ приложенемъ къ каждой двуспальной кровати! Ихъ ли смиренно просить: „Помоги мн!“ Молить о гимнЪ, объ оратор!и! 101 Мы сами творцы въ горящемъ гимн — шум$ фабрики и лаборатории. Что мнЪ по Фауста, феер!ей ракетъ скользящаго съ Мефистофелемъ въ небесномъ паркетЪ! Я знаю— гвоздь у меня въ сапогЪ кошмарнЪй, ч6мъ фантаз!я Гете! Я, златоустБйший, чье каждое слово душу новородить, имениннитъ т$5ло, говорю вамъ: мельчайшая пылинка живого цфннЪ5е всего, что я сдБлаю и сдБлалъ! Слушайте! ПроповЪ5луетъ, мечась и стеня, сегодняшняго дня крикогубый Заратустра! Мы съ лицомъ, какъ заспанная простыня, съ губами обвисшими, какъ люстра, мы, каторжане горола лепрозорйя, гдЪ золото и грязь изъязвили проказу,— мы чище венещанскаго лазорья, морями и солнцами омытаго сразу! 102 Плевать, что нфтъ у Гомеровъ и Овищевъ людей, какъ мы, отъ копоти въ осп$. Я знаю— солнце померкло бы, увидЪвъ нашихъ душъ золотыя»розсыпи! Жилы и мускулы—просьбъ вЪрнЪй. Намъ ли вымаливать милостей времени! Мы— каждый держимъ въ своей пятернЪ м'ровъ приводные ремни! Это взвело на Голгоеы аудитор! Петрограда, Москвы, Одессы, ева, и не было ни одного, который не кричалъ бы: „Распни, распни его!“ Но мнЪ— люди, и ТБ, что обидфли— вы мнЪ всего дороже и ближе. Видли, какъ собака бьюшую руку лижеть?! Я, обсмЪянный у сегодняшняго племени, какъ длинный, скабрезный анеклотъ, вижу идушаго черезъ горы времени, котораго не видитъ никто. ГдЪ глазъ людей обрывается куцый главой голодныхъ ордъ, въ терновомъ вЪнцЪ$ револющй грядетъ который-то голъ. А яу васъ—его прелтеча; я— гл боль, вездЪ; на каждой каплЪф слезовой течи распялъ себя на крестЪ. Уже ничего простить нельзя. Я выжегъ души, глЪ н5жность растили. Это труднфе, чЪмъ взять тысячу тысячъ Бастилйй! И, когда, приходъ его мятежомъ оглашая, выйдете къ спасителю— вамъ я душу вытащу, растопчу, чтобъ большая?! и окровавленную дамъ, какъ знамя. 103 104 Ш. Ахъ зачЪмъ это, откуда это въ свЪтлое весело грязныхъ кулачищъ замахъ! Пришла, голову отчаянемъ занавЪсила мысль о сумасшедшихъ домахъ. И — какъ въ гибель предноута оть лушащихъ спазмъ бросаются въ разинутый люкъ— сквозь свой, до крика разолранный, глазъ лЪзъ, обезум$въ, Бурлюкъ. Почти окровавивъ изслезенныя вЪки вылЪэзъ, всталъ, пошелъ, и съ нЫжностью, неожиданной въ жирномъ человЪкЪ, взялъ и сказалъ: „Хорошо!“ Хорошо, когда въ желтую кофту пуша оть осмотровъ укутана! Хорошо, когла брошенный въ зубы эшафоту, крикнуть— „Пейте какао Ван-Гутена!“ И эту секунду бенгальскую громкую я ни на что бъ не вым5нялъ, нина = Изъ сигарнаго дыма, ликерною рюмкой, вытягивалось пропитое лицо СЪверянина. Какъь вы см5ете называться поэтомъ и, сБренькй, чирикать, какъ перепелъ! Сегодня нало кастетомъ кроиться мру въ череп! Вы,— обезпокоенные мыслью одной— „изяшно пляшу ли“ смотрите, какъ развлекаюсь а— площадной сутенеръ и карточный шулеръ! Оть васъ, которые влюбленностью мокли, оть которыхъ 105 106 въ столфтья слеза лилась, уйду я, солнце моноклемъ вставлю въ широко растопыренный глазъ. НевЪфроятно себя нарядивъ, пойду по землЪ, чтобъ нравился и жегся, а впереди, на цБпочкЪ, Наполеона поведу, какъ мопса. Вся земля поляжетъ женщиной, заерзаетъ мясами, хотя отдаться; вещи оживутъ— губы вешины засюсюкають: „цаца, цаца, цаца!“ Вдругъ и тучи, и облачное прочее подняло на небЪ невБроятную качку, какъ будто расходятся бЪлые рабоче, небу объявивъ озлобленную стачку. Громъ изъ-за тучи, звЪрфя, вылЪзъ, громадныя ноздри задорно высморкалъ, небье лицо секунду кривилось суровой гримасой желЪзнаго Бисмарка. Кто-то, запутавшись въ облачныхъ путахъ, вытянулъ руки кафе, 107 будто по-женски, нЪжный, какъ булто и будто бы пушки лафетъ. Вы лумаете- это солнце н5жненько треплетъ по шечкЪ кафе? Это опять, разстрфлять мятежниковъ, грядеть генералъ Галифе! Выньте, гуляшше, руки изъ брюкъ— берите камень, ножъ или бомбу, а если у котораго нЪту рукъ-— пришелъ чтобъ и бился лбомъ бы! Идите, голодненьюе, потненьюе, покорненьюе, закисиие въ блохастомъ грязненькЪ! Идите! ПонедЪльники и вторники окрасимъ кровью въ праздники! Пускай землЪ подъ ножами припомнится, кого хотБла опошлить! ЗемлЪ, обжирЪвшей, какъ любовница которую вылюбилъ Ротшильдъ! Чтобъ флаги трепались въ горячкЪ пальбы, какъ у каждаго порялочнаго праздника — выше вздымайте фонарные столбы 108 Изругивался, вымаливался, рЪзалъ, лБзъ за кфмъ-то вгрызаться въ бока. На небЪ, красный, какъ марсельеза, вздрагивалъ, околЪвая, закатъ. Уже сумасшестве. Ничего не будетъ. Ночь придеть, перекуситъ и съБсть. Видите— небо опять Тудитъ пригоршнью обрызганныхъ предательствомъ звфзпъ? Пришла. Пируетъ Мамаемъ, задомъ на городъ насфвъ. Эту ночь глазами не проломаемъ черную, какъ Азефъы Ежусь, зашвырнувшись въ трактирные углы, виномъ обливаю лушу и скатерть и вижу: въ углу глаза круглы, глазами въ сердца въБлась — ЕЕ Чего оларивать по шаблону намалеванному сянемъ трактирную ораву! видишь ь предпочитають Варавву? 109 Можетъ-быть, нарочно я вь челов$5чьемъ м$5сивЪ лицомЪъ никого ни новЪй. Я, можетъ-быть, самый красивый изъ всБхъ твоихъ сыновей. Дай имъ, заплЪснфвшимъ въ радости, скорой смерти времени, чтобъ стали дфти, должныя полрасти, мальчики— отцы, дЪвочки—заберемен$ли. Новымъ рожденнымъ дай обрасти пытливой сфдиной волхвовъ. Придутъ они,— булутъ дБтей крестить именами моихъ стиховъ. Я, воспваюш!И машину и Англю, можетъ-быть, просто, въ самомъ обыкновенномъ евангели, тринадцатый апостолъ. И когда мой голосъ похабно ухаеть— отъ часа къ часу, цфлыя сутки, можетъ-быть, ___ нюхаеть моей души незабудки. 110 М. Маря! Мар!я! Мария! Пусти Мар! Я не могу на улицахъ! Не хочешь? КЖдешь, какъ щеки провалятся ямкою, попробованный вс$ми, прЪсный, я приду и беззубо прошамкаю, что сегодня я „удивительно честный“. Маряя, видишьы— я уже началъ сутулиться. Въ улицахъ люди жиръ продырявять въ четыреэтажныхъ зобахъ, высунуть глазки, потертые въ сорокгодовой таскЪ,— перехихикиваться, что у меня въ зубахъ опять! черствая оулка вчерашней ласки. Дожль обрыдалъ тротуары, лужами сжатый жуликъ, мокрый, лижетъ улицъ забитый булыжникомъ трупъ; 111 а на сБдыхъ рЪсницахъ—- ра! на рфсницахъ морозныхъ сосулекъ слезы изъ глазъ— да! изъ опущенныхъ глазъ водосточныхъ трубъ. Вс5хь пЪшеходовъ морда дождя обсосала, а въ экипажахъ лощился за жирнымъ атлетомъ атлеть; лопались люди, профвшись насквозь,- сочилось сквозь трещины сало, мутной рЪкой съ экипажей стекала, вмЪстБ съ изсосанной булкой, жевотина старыхъ котлетъ. Мария! Какъ въ зажирЪфвшее ухо втиснуть имъ тихое слово? Птица побирается п$сней, поеть, голодна и звонка; А я человЪкъ, Мар, простой, выхарканный чахоточной ночью въ грязную руку Пр5сни. Мар!я, хочешь такого? Пусти, Мар! Судорогой пальцевъ зажму я желфзное горло звонка! Мар! ЗвфрЪфютъ улицъ выгоны, на шеф ссадиной пальцы давки. Открой! 112 Больно! Видишь—натыканы въ глаза изъ дамскихъ шляпъ булавки! Пустила. Дфтка! Не бойся, что у меня на шеф воловьей потноживотыя женщины мокрой горою сидятъь: это сквозь жизнь я ташу миллюны огромныхъ чистыхъ любовей и миллюнъ миллюновъ маленькихъ грязныхъ любять. Не бойся, что снова, въ измБны ненастье, прильну я къ тысячамъ хорошенькихъ лицъ— „любяшия Маяковскаго“! да въдь это жъ длинастя на сердце сумасшедшаго зашедшихъ царицъ. Мар!я, ближе! Въ раздЪтомъ безстыдствЪ, въ боящейся дрожи ли, но дай твоихъ губъ неисивфтшую прелесть; я съ сердцемъ ни разу до мая не дожили, а въ прожитой жизни лишь сотый апрЪль есть. Маря! поэтъ сонеты поетъь Т!анЪ%, ая, — весь изъ мяса, человф къ весь— тБло твое просто прощу, Мар!я— дай! Мар!я! Имя твое я боюсь забыть, какъ поэтъ боится забыть какое-то, въ мукахъ ночей рожденное слово, велищчемъ равное — __ ТБло твое я булу беречь и любить, какъ соллать, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережетъ свою единственную ногу. Маря— не хочешь? Не хочешь! Ха! Значитъ— опять темно и понурс сердце возьму, 113 114 слезами окапавъ, нести, какъ собака, которая въ конуру несетъ пере5ханную поЪфздомъ лапу. Кровью серлца дорогу ралую, липнеть цв$тами пыли кителя. Тысячу разъ опляшеть Ирощаной солнце землю— И когла мое количество л5тъ выпляшетъ до конца-— миллюномЪ крозинокъ устелется слбдь лому моего отца. ВылЪзу грязный (отъ ночевок вл» канавахъ»), стану бокъ о бокъ, наклонюсь и скажу вамъ на ухо: Послушайте—! Какъ вамъ не скушно въ облачный кисель ежедневно обмакивать раздобрфвиие глаза? Давайте, —знаете— устроимте карусель на деревЪ изученя добра и зла! ты будешь въ каждомъ шкапу и вина такя разставимъ по столу, чтобъ захотБлось пройтись въ ки-ка-пу хмурому прикажи,— сегодня ночью жъ со всБхъ бульваровъ красивёЫЙйшихъ дЪфвочекъ я наташу къ тебЪ. Хочешь? Не хочешь? Мотаешь головою, кудластый? Супишь сБлую бровь? Ты думаешь этотъ, за тобою знаетъ, что такое любовь? я былъ имъ-— сахарнымъ барашкомъ выглядывалъ въ глазъ, но больше не хочу дарить кобыламъ изъ севрской муки изваянныхъ вазъ. — _ ты выдумалъ пару рукъ, сдБлалъ, чтобъ у каждаго была голова, — отчего ты не выдумалъ, чтобъ было безъ мукъ цфловать, цфловать, ифловать?! видишь, я нагибаюсь, 116 изъ-за голениша постаю сапожный ножикъ. отсюда до Аляски. Пустите! | Меня не остановите. Вру я, въ правЪ ли, но я не могу быть спокойнЪЙ. Смотрите— зв5зды опять обезглавили и небо окровавили бойней! Эй вы! Небо! Снимите шляпу! Я иду! Глухо. Вселенная спитъ, положивъ на лапу съ клещами звЪ$здъ громадное ухо. ОГЛАВЛЕШЕ. Е о Е м о-в По-мосовом уе асе А Н5сколько словъ о моей жен ............ Н$5сколько словъ о моей мам ............ Н$сколько словъ обо мнЪ самомъ .......... НЕК ичу кирпичу дееа ро есо оо Послушайте нае оо Ву ео): и ЕО Я 92 ОтТь. усталости оне оное девсе-тани: те ео Е а ее Обо ое ма Гимнъ здоровью .... сане аа ВАвЪевамьеье За пеншинойь о оо еее Кое-что про Петроградъ ... еее еее. . ше: Петроградь сое оо ооо Патры а ое р о оо ан а оке в о а ю е : Изъ улицы въ улицу ............ оба Воть тавъ я сдфлался собакой ..-. еее. Ничего не понимають. ‚; . еее нь нае Чудовищныя похороны . .. еее еее А вы могли бы? вор еее ата СУДЕ аа а ес НЫ А к с ео Шумики, шумы и шумиши „ее... ВОт ата оно ое лесе . Скрипка и немножко первно......... ево У. Великолф$пныя нелфпости....... ое Война объявлена...... о Е К ог = Мама и убитый н5мцами вечер ...... ее И НОО Ель . Великол$пныя нелфпости.. и... У. Владым1рь Мачковск!и въ ге ва вь Облако въ штавахь ие а т а о В То -* и 21 ИУ, г. ы ГО ор" ы $ чом Е